– Что я, мальчик, что ли, Иван Федорович! – обиделся начальник штаба. – Как мы с позиции уходили, он был с нами, целехонек. А бежали мы по самой гущине и не теряли друг друга…
В это время Иван Федорович увидел скрытно подползавшую к нему сквозь кусты, гибкую, несмотря на преклонный возраст, фигуру Нарежного, за ним тринадцатилетнего внука его и еще несколько бойцов.
– Ах ты, сердяга! Друг! – обрадованно воскликнул Иван Федорович, не в силах скрыть своих чувств.
Вдруг он обернулся и тоненько, слышно для всех протянул:
– Гото-овсь!..
В позах партизан, припавших к земле, появилось что-то рысье.
– Катя! – тихо сказал Иван Федорович. – Ты ж не отставай от меня… Если я когда… Если было что… – Он махнул рукой. – Прости меня.
– Прости и ты… – Она чуть наклонила голову. – Если останешься жив, а со мной…
Он не дал ей договорить и сам сказал:
– Так и со мной… Детям расскажешь.
Это было все, что они успели сказать друг другу. Проценко тоненько крикнул:
– Вперед!
И первый выбежал из ложбины.
Луна, высунувшаяся из-за края степи, осветила как бы несшиеся низко над степью две цепочки людей, построившиеся на бегу клином с вожаком во главе, как караван журавлей. Они не могли дать себе отчета в том, сколько их осталось и сколько времени они бежали. Кричать уже не было силы; казалось, не было уже ни дыхания, ни сердца; бежали молча, иные – еще стреляя на бегу, другие – побросав автоматы, чтобы легче было бежать. Иван Федорович, оглядываясь, видел Катю, Нарежного, его внука, и это придавало ему силы. Вдруг где-то позади и справа по степи раздался рев мотоциклов, он далеко разнесся в ночном воздухе. Звуки моторов возникли уже где-то впереди; они обступали бегущих со всех сторон. Одно мгновение Ивану Федоровичу казалось, что все кончено: единственным выходом для них было залечь в круговую оборону здесь, посреди степи, и погибнуть с честью. Но инстинкт подсказал людям другое: рассыпаться, уйти в землю, проползти неслышно, как змеи, пользуясь зыбким светом луны и изрезанным рельефом местности. И люди исчезли из глаз – один за другим.
Не прошло и нескольких минут, как Иван Федорович, Катя, Нарежный и внук его остались одни в степи, залитой светом луны. Они оказались среди колхозных бахчей, простиравшихся на несколько гектаров вперед и вверх и, должно быть, по ту сторону длинного холма, вырисовывавшегося своим гребнем на фоне неба.
– Обожди трохи, Корний Тихонович, бо вже нечем дыхать! – И Иван Федорович бросился на землю.
– Соберитесь с силами, Иван Федорович, – стремительно склонившись к нему и жарко дыша ему в лицо, заговорил Нарежный. – Не можно нам отдыхать! За той горкой село, там я людей знаю, спрячут нас…
И они поползли бахчами за Нарежным, который изредка оборачивал на Ивана Федоровича и на Катю кремневое лицо свое с пронзительными глазами и черной курчавой бородой. Они выползли на гребень холма и увидели перед собой село с белыми хатами и черными окнами, – оно начиналось метрах в двухстах от них. Бахчи тянулись до самой дороги, пролегавшей вдоль плетней ближнего ряда хат. И почти в тот самый момент, как они выползли на гребень холма, по этой дороге промчалось несколько немцев-мотоциклистов, свернувших вглубь села. Огонь автоматов по-прежнему вспыхивал то там, то тут; иногда казалось, что кто-то стрелял в ответ, и эти раскатистые звуки в ночи отзывались в сердце Ивана Федоровича болью и мраком. Внук Нарежного, совсем не похожий на деда, белесый, иногда робко и вопросительно подымал на Ивана Федоровича детские глаза, и трудно было смотреть в эти глаза.
На селе слышны были резкие удары прикладов о двери, немецкая ругань. То наступала тишина, и вдруг доносился детский вскрик или женский вопль, переходивший в плач и снова вздымавшийся до вопля-мольбы в ночи. Иногда и в самом селе, и мимо него, и совсем в стороне взревывали мотоциклы – один, несколько, а то казалось – целый отряд движется. Луна вовсю сияла на небе. Иван Федорович, Катя, у которой саднила нога, натертая сапогом, и Нарежный с внуком – все лежали на земле, мокрые и съежившиеся от холода.
Так дождались они, когда все стихло и на селе, и в степи.
– Ну, пора, бо развидняе, – шепнул Нарежный. – Будем ползти по одному, друг за дружкой.
По селу слышны были шаги немецких патрулей. Изредка то там, то здесь вспыхивал огонек спички или зажигалки. Иван Федорович и Катя остались лежать в бурьяне позади хаты, где-то в центре села, а Нарежный с внуком перелезли через плетень. Некоторое время их не слышно было.
Запели первые петухи. Иван Федорович вдруг усмехнулся.
– Ты что? – шепотом спросила Катя.
– Немцы всех петухов порезали, два-три на все село поют!
Они впервые внимательно, осмысленно посмотрели друг другу в лицо и улыбнулись одними глазами. И в это время послышался шепот из-за плетня:
– Где вы? Идите до хаты…
Высокая, худая женщина, сильной кости, повязанная белой хусткой, высматривала их через плетень. Черные глаза ее сверкали при свете луны.
– Вставайте, не бойтесь, нема никого, – сказала она.
Она помогла Кате перелезть через плетень.
– Как вас зовут? – тихо спросила Катя.
– Марфа, – сказала женщина.
