– Ну, як новый порядок? – с угрюмой усмешкой спрашивал ее Иван Федорович, когда и он, и Катя, и старик Нарежный с внуком уже сидели в хате за столом при свете коптилки.
– А новый порядок ось який: приихав до нас нимець з комендатуры и наложив шесть литров молока з коровы у день, девъять штук яець з курицы в мисяць, – застенчиво и в то же время с какой-то диковатой женственностью, покашиваясь на Ивана Федоровича своими черными глазами, сказала Марфа. Ей было уже лет под пятьдесят, но во всех движениях ее, с какими она подавала на стол еду и убирала посуду, было что-то молодое, ловкое. Чисто прибранная беленая хата, украшенная вышитыми рушниками, была полна ребят – мал мала меньше. Старший ее сын, четырнадцати лет, и дочь, двенадцати, поднятые с постелей, дежурили теперь на улице. – Як два тыждня, так и нове завдання сдавать худобу. Ось дивитесь, у нашему сели не бильш, як сто дворов, а вже в другий раз получили завдання на двадцять голов худобы – ото вам и новий порядок, – говорила она.
– Ты ж не журись, тетка Марфа! Мы знаемо их ще по осьмнадцатому року. Воны як прийшли быстро, так и уйдуть!.. – сказал Нарежный и вдруг захохотал, показав крепкие зубы. Его турковатые глаза на кремнистом загорелом лице мужественно и лукаво сверкнули.
Иван Федорович искоса взглянул на Катю, строгие черты лица которой распустились в доброй улыбке. После многих суток боев и этого страшного бегства такою молодой свежестью повеяло на Ивана Федоровича и на Катю от двух этих уже не молодых людей.
– А що ж я бачу, тетка Марфа, як воны вас не обдирають, а у вас ще е трошки, – подмигнув Нарежному, сказал Иван Федорович, указав кивком головы на стол, на который Марфа «от щирого сердца» выставила и творог, и сметану, и масло, и яичницу на сале.
– Хиба ж вы не знаете, що у доброй украинской хати, як бы ни шуровав, всего ни съисты, ни скрасты, пока жинку не убьешь! – отшутилась Марфа с таким девическим смущением, до краски в лице, и с такой грубоватой откровенностью, что и Иван Федорович, и Нарежный прыснули в ладони, а Катя улыбнулась. – Я ж усе заховала! – засмеялась и Марфа.
– Ах ты ж, умнесенька жинка! – сказал Проценко и покрутил головой. – Кто ж ты теперь – колхозница чи единоличница?
– Колгоспница, вроде як в отпуску, пока немцы не уйдуть, – сказала Марфа. – А немцы считають нас ни за кого. Всю нашу колгоспну землю воны считають за германьским… як воно там – райхом? Чи як воно там, Корний Тихонович?
– Та райхом, нехай ему! – с усмешкой сказал старик.
– На сходи зачитывали якуюсь-то там бумагу, – як его там, Розенберга, чи як его там, злодия, Корний Тихонович?
– Та Розенберга ж, хай ему! – отвечал Нарежный.
– Ций Розенберг каже, що колысь получим землю у единоличие пользование, та не уси, а хто буде добро робити для германьского райха и хто буде маты свою худобу, та свий инвентарь. А який же там, бачите, инвентарь, коли воны гонють нас колгоспну пшеницу жаты серпами, а хлиб забирають для свого райха. Мы, бабы, вже одвыкли серпами жаты! Выйдем на поле, ляжем пид пшеницу от сонця та спим…
– А староста? – спросил Иван Федорович.
– А староста у нас свий, – отвечала Марфа.
– Ах ты, умнесенька жинка! – снова сказал Проценко и снова покрутил головой. – А де ж чоловик твий?
– Де ж вин? На фронти. Мий Гордий Корниенко на фронти, – серьезно сказала она.
– А скажи прямо: вон у тебя сколько детей, а ты нас прячешь, – неужто не боишься за себя и за них? – вдруг по-русски спросил Иван Федорович.
– Не боюсь! – также по-русски отвечала она, прямо взглянув на него своими черными молодыми глазами. – Пусть рублять голову. Не боюсь. Знать буду, за що пойду на смерть. А вы мне тоже скажите: вы с нашими, с теми, що на фронте, связь отселя имеете?
– Имеем, – отвечал Иван Федорович.
– Так скажите ж нашим, пусть воны бьются до конца. Пусть наши мужья себя не жалиють, – говорила она с убежденностью простой честной женщины. – Я так скажу: може, наш батько, – она сказала «наш батько» как бы от лица детей своих, имея в виду мужа, – може, наш батько и не вернется, може, вин сложит свою голову в бою, мы будем знать за що! А коли наша власть вернется, вона будет отцом моим детям!..
– Умнесенька жинка! – в третий раз нежно сказал Иван Федорович и наклонил голову, и некоторое время не подымал ее.
Марфа оставила Нарежного с внуком ночевать в хате: оружие их она спрятала и не боялась за них. А Ивана Федоровича и Катю она проводила в заброшенный, поросший сверху бурьяном, а внутри холодный, как склеп, погреб.
– Трошки буде сыро, да я вам прихватила два кожушка, – застенчиво говорила она. – Ось сюда, тут солома…
Они остались одни, и некоторое время молча сидели на соломе в полной темноте. Вдруг Катя теплыми руками обхватила голову Ивана Федоровича и прижала ее к своей груди. И что-то мягко распустилось в душе его.
