Люся, имевшая способность к языкам, по окончании школы весь год войны специально занималась немецким, французским и английским, – она мечтала поступить в институт иностранных языков в Москве, чтобы иметь возможность когда-нибудь потом пойти на дипломатическую работу. Люся невольно слушала и понимала многое из этих солдатских разговоров, сдобренных грубым словом или шуткой.
– А, дружище Адам! Здорово, Адам, что это у тебя?
– Свиное сало по-украински. Я хочу войти с вами в долю.
– Великолепно! У тебя есть коньяк? Нет? Будем пить hol’s der Teufel, русскую водку!
– Говорят, на том конце улицы у какого-то старика есть мед.
– Я пошлю Гансхена. Надо пользоваться случаем. Черт знает, долго ли мы здесь пробудем и что нас ждет впереди.
– А что нас ждет впереди? Нас ждут Дон и Кубань. А может быть, Волга. Уверяю тебя, там будет не хуже.
– Здесь мы, по крайней мере, живы!
– А ну их, эти проклятые угольные районы! Ветер, пыль или грязь, и каждый смотрит на тебя по-волчьи.
– А где они смотрели на тебя ласково? И почему ты думаешь, что ты приносишь им счастье? Ха-ха!..
Кто-то вошел в переднюю и сказал сиплым бабьим голосом:
– Heil Hitler!
– Тьфу черт, это Петер Фенбонг. Heil Hitler! Ах, verdammt noch mal[1], мы тебя еще не видели в черном. А ну, покажись… Смотрите, ребятишки, Петер Фенбонг! Подумать только, мы не виделись с самой границы.
– Можно подумать, вы правда обо мне соскучились, – с усмешкой отвечал этот бабий голос.
– Петер Фенбонг! Откуда тебя принесло?
– Лучше скажи – куда? Мы получили назначение в эту дыру.
– А что это за значок у тебя на груди?
– Я теперь уже ротенфюрер.
– Ого! Недаром ты растолстел. Должно быть, в частях СС лучше кормят!
– Но он, должно быть, по-прежнему спит в одежде и не моется, я это чувствую по запаху.
– Никогда не шути так, чтобы потом раскаиваться, – просипел бабий голос.
– Прости, дорогой Петер, но ведь мы старые друзья. Не правда ли? Что останется солдату, если нельзя и пошутить. Как ты забрел к нам?
– Я ищу квартиру.
– Ты ищешь квартиру?! Вам всегда достаются лучшие дома.
– Мы заняли больницу, это громадное здание. Но мне нужна квартира.
– Нас здесь семеро.
– Я вижу… Wie die Heringe![2]
– Да, теперь ты пошел в гору. Но все же не забывай старых товарищей. Заходи, пока мы здесь.
Человек с бабьим голосом что-то пискнул в ответ, все засмеялись. Тяжело ступая коваными ботинками, он вышел.
– Странный человек этот Петер Фенбонг!
– Странный? Он делает себе карьеру, и он прав.
– Но ты видел его когда-нибудь не то что голым, а хотя бы в нижней рубашке? Он никогда не моется.
– Я подозреваю, что у него болячки на теле, которые он стыдится показать. Фридрих, скоро там у тебя?
– Мне нужен лавровый лист, – мрачно сказал Фридрих.
– Ты думаешь, что дело идет к концу, и хочешь заранее сплести себе венок победителя?
– Конца не будет, потому что мы воюем с целым светом, – мрачно сказал Фридрих.
Елизавета Алексеевна сидела у окна, облокотившись одной рукой о подоконник, задумавшись. Из окна ей виден был большой пустырь, облитый вечерним солнцем. На дальнем краю пустыря, наискось от их домика, стояли отдельно два белых каменных здания: одно, побольше, – школа имени Ворошилова, другое, поменьше, – детская больница. И школа, и больница были эвакуированы, и здания стояли пустые.
– Люся, посмотри, что это? – сказала вдруг Елизавета Алексеевна и припала виском к стеклу.
Люся подбежала к окну. По пыльной дороге, пролегавшей слева через пустырь мимо двух этих зданий, – по этой дороге тянулась вереница людей. Вначале Люся даже не поняла, кто они такие. Мужчины и женщины в темных халатах, с непокрытыми головами брели по дороге, иные едва ковыляли на костылях, иные, сами едва передвигая ноги, несли на носилках не то больных, не то раненых. Женщины в белых косынках и халатах и просто горожане и горожанки в обычных своих одеждах шли с тяжелыми узлами за плечами. Эта вереница людей тянулась по дороге из той части города, что не была видна из окна. Люди грудились возле главного входа в детскую больницу, где у больших парадных дверей возились две женщины в белых халатах, пытаясь открыть дверь.
– Это больные из городской больницы! Их просто выгнали, – сказала Люся. – Ты слышал? Ты понял? – спросила она, обернувшись к брату.
– Да, да, я слышал, я сразу подумал: а как же больные? Ведь я там лежал. Там ведь раненые были! – с волнением говорил Володя.
Некоторое время Люся и Елизавета Алексеевна наблюдали за переселением больных и шепотом делились с Володей своими наблюдениями, пока их не отвлек шумный говор немецких солдат. В комнате ефрейтора набралось, судя по голосам, человек десять-двенадцать. Впрочем, одни уходили, и приходили другие. Часов с семи вечера они начали есть, и вот уже совсем стемнело, а они все ели и ели, и все еще что-то жарилось на кухне. В передней взад-вперед топали солдатские ботинки. Из комнаты ефрейтора доносилось чоканье кружек, тосты, хохот. Разговор то оживлялся, то смолкал, когда приносили новое блюдо. Голоса становились все пьянее и все развязней.
