Фридрих, возившийся у плиты с тряпкой в руке, снял с плиты сковороду с плавающими в жире кусками баранины и вышел. «Барана, должно быть, у Слоновых зарезали», – подумала Елизавета Алексеевна, прислушиваясь к нестройным одинаковым пьяным голосам, на немецком языке исполнявшим старинную волжскую песню. Но это, как и все, что происходило вокруг, было уже безразлично ей, потому что та мера человеческих чувств и поступков, которая была свойственна ей и ее детям в обычной жизни, была уже неприменима в той жизни, в которую она и ее дети вступили. Не только внешне, а и внутренне они уже жили в мире, который настолько не походил на привычный мир отношений людей, что казался выдуманным. Казалось, надо было просто открыть глаза – и этот мир исчезнет.
Елизавета Алексеевна бесшумно вошла в комнату Володи и Люси. Они разговаривали шепотом и смолкли при ее появлении.
– Может быть, лучше постелиться и лечь тебе? Может быть, лучше, если ты будешь спать? – сказала Елизавета Алексеевна.
– Я боюсь ложиться, – тихо отвечала Люся.
– Если он только еще раз попробует, собака, – вдруг сказал Володя, приподнявшись на кровати, весь в белом, – если он только попробует, я убью его, да, да, убью, будь что будет! – повторил он, белый, худой, упираясь руками в постель и блестя в полутьме глазами.
И в это время снова раздался стук в дверь, и дверь медленно отворилась. Держа в одной руке плошку, отбрасывающую колеблющийся свет на черное потное лицо его, ефрейтор в нижней рубашке, заправленной в брюки, показался в дверях. Некоторое время он, вытянув шею, вглядывался в сидевшего на постели Володю и в Люсю на табурете в ногах у брата.
– Луиза, – торжественно сказал ефрейтор, – вы не должны гнушаться солдат, которые каждый день и час могут погибнуть! Мы ничего не сделаем вам плохого. Немецкие солдаты – это благородные люди, это рыцари, я бы сказал. Мы просим вас разделить нашу компанию, только и всего.
– Убирайся вон! – сказал Володя, с ненавистью глядя на него.
– О, ты бравый парень, к сожалению сраженный болезнью! – дружелюбно сказал ефрейтор: в полутьме он не мог рассмотреть лица Володи и не понял того, что тот сказал.
Неизвестно, что могло бы произойти в это мгновение, но Елизавета Алексеевна быстро подошла к сыну, обняла его, прижала лицо его к своей груди и властно уложила сына в постель.
– Молчи, молчи, – прошептала она ему на ухо сухими, горячими губами.
– Солдаты армии фюрера ждут вашего ответа, Луиза! – торжественно говорил пьяный ефрейтор в нижней рубашке, с черно-волосатой грудью, покачиваясь в дверях с плошкой в руке.
Люся сидела бледная, не зная, что ему ответить.
– Хорошо, очень хорошо! Гут! – резким голосом сказала Елизавета Алексеевна, быстро подойдя к ефрейтору и кивая головой. – Она сейчас придет, понимаешь? Ферштейн? Переоденется и придет. – И она показала руками, будто переодевается.
– Мама… – сказала Люся дрожащим голосом.
– Молчи уж, если Бог ума не дал, – говорила Елизавета Алексеевна, кивая головой и выпроваживая ефрейтора.
Ефрейтор вышел. В комнате через переднюю послышались восклицания, хохот, звяканье кружек, и немцы с новым подъемом запели одинаковыми низкими голосами:
Елизавета Алексеевна быстро подошла к гардеробу и повернула ключ в дверце.
– Полезай, я тебя закрою, слышишь? – сказала она шепотом.
– А как же…
– Мы скажем, ты вышла во двор…
Люся юркнула в гардероб, мать заперла за ней дверцу на ключ и положила ключ на гардероб.
Немцы яростно пели. Стояла уже глубокая ночь. За окном нельзя было уже различить ни зданий школы и детской больницы, ни длинного холма со зданиями районного исполкома и «бешеного барина». Только под дверью из передней пробивалась в комнату узкая полоска света. «Боже мой, да неужто же все это правда?» – подумала Елизавета Алексеевна.
Немцы кончили петь, и между ними возник шутливый пьяный спор. Все, смеясь, нападали на ефрейтора, а он отбивался сиплым веселым голосом удалого, никогда не унывающего солдата.
И вот он снова появился в дверях с плошкой в руке.
– Луиза?
– Она вышла во двор… во двор… – Елизавета Алексеевна указала ему рукой.
Ефрейтор, пошатнувшись, вышел в сени, неся перед собой плошку и стуча ботинками. Слышно было, как он с грохотом спустился с крыльца. Солдаты, смеясь, еще поговорили немного, потом они тоже повалили во двор, топоча ботинками в передней и по крыльцу. Стало тихо. В комнате через переднюю кто-то, должно быть Фридрих, бренчал посудой, и слышно было, как солдаты мочатся во дворе у самого крыльца. Некоторые из них вскоре вернулись с шумным, пьяным говором. Ефрейтора все не было. Наконец шаги его послышались на крыльце и в сенях. Дверь в комнату распахнулась, и ефрейтор, уже без плошки, появился на фоне призрачного света и чада из растворенной настежь двери кухни.
– Луиза… – шепотом позвал он.
Елизавета Алексеевна как тень возникла перед ним.
– Как? Ты ее не нашел?.. Она не приходила, ее нет, – говорила она, делая отрицательное движение головой и рукой.
Ефрейтор невидящими глазами обвел комнату.
