Какое это было счастье – вдруг очутиться в доме, в котором не стоят немцы! Очутиться в знакомом тенистом садике все с той же, точно отделанной мехом, клумбой, похожей на шапку Мономаха, и с той же многоствольной старой акацией с ее светло-зеленой кружевной листвой, такой неподвижной, будто она нашита на синее степное небо.
Марии Андреевне все ученики ее школы еще казались маленькими. Она долго тискала, целовала Олега, шумела:
– Забыл старых друзей? Когда вернулся, а глаз не кажешь, – забыл! А где тебя больше всех любят? Кто сиживал у нас часами, наморщив лоб, пока ему играли на пианино? Чьей библиотекой ты пользовался, как своей?.. Забыл, забыл! Ах, Олежка-дролежка! А у нас… – Она схватилась за голову. – Как же – прячется! – сделав страшные глаза, сказала она шепотом, вырвавшимся из нее, подобно паровозному пару, и слышным на всю улицу. – Да, да, даже тебе не скажу – где… Так унизительно и ужасно прятаться в собственном доме! И, кажется, ему придется уйти в другой город. У него не так ярко выраженная еврейская внешность, – как ты находишь? Здесь его просто выдадут, а в Сталино у нас есть верные друзья, мои родственники, русские люди… Да, придется ему уйти, – говорила Мария Андреевна, и лицо ее приняло грустное, даже скорбное выражение, но в силу исключительного здоровья Марии Андреевны скорбные чувства не находили на ее лице соответствующей формы: несмотря на предельную искренность Марии Андреевны, казалось, что она притворяется.
Олег насилу освободился из ее объятий.
– И правда, свинство с твоей стороны, – говорила Валя, самолюбиво приподымая верхнюю полную губу, – когда вернулся, а не зашел!
– И т-ты ведь могла зайти! – сказал Олег с смущенной улыбкой.
– Если ты рассчитываешь, что девушки будут сами заходить к тебе, тебе обеспечена одинокая старость! – шумно сказала Мария Андреевна.
Олег весело взглянул на нее, и они вместе засмеялись.
– Вы знаете, он уже с фрицем подрался, – видите, какая у него щека красная! – с удовольствием сказал Степа Сафонов.
– Серьезно, подрался? – Валя с любопытством смотрела на Олега. – Мама, – вдруг обернулась она к матери, – мне кажется, тебя в доме ждут…
– Боже, какие конспираторы! – шумно сказала Мария Андреевна, воздев к небу свои плотные руки. – Уйду, уйду…
– С офицером? С солдатом? – допытывалась Валя у Олега.
Кроме Вали и Степы Сафонова, в садике присутствовал незнакомый Олегу паренек, худенький, босой, с курчавыми жесткими светлыми волосами на косой пробор и с чуть выдававшимися вперед губами. Паренек молча сидел в развилине меж стволов акаций и с момента появления Олега не спускал с него твердых по выражению, пытливых глаз. В этом его взгляде и во всей манере держать себя было что-то внушавшее уважение, и Олег тоже невольно посматривал в его сторону.
– Олег! – сказала Валя с решительным выражением в лице и в голосе, когда мать вошла в дом. – Помоги нам установить связь с подпольной организацией… Нет, ты подожди, – сказала она, заметив, как в лице Олега сразу появилось отсутствующее выражение. Впрочем, он тут же простодушно улыбнулся. – Ведь ты же, наверно, знаешь, как это делается! У вас в доме всегда бывало много партийных, и я знаю, что ты больше дружишь со взрослыми, чем с ребятами.
– Нет, к сожалению, связи мои п-потеряны, – с улыбкой отвечал Олег.
– Говори кому другому, здесь все свои… Да! Ты, может быть, его стесняешься? Это же Сережа Тюленин! – воскликнула Валя, быстро взглянув на паренька, молча сидевшего в развилине стволов.
Валя ничего больше не добавила к характеристике Сережи Тюленина, но этого было вполне достаточно.
– Я говорю правду, – сказал Олег, обращаясь уже к Сереже Тюленину и не сомневаясь в том, что он-то, Сережа Тюленин, и был главным зачинщиком этого разговора. – Я знаю, что подпольная организация существует. Я не сомневаюсь, что поджог треста и бани – это ее рук дело, – говорил Олег, не заметив, как при этих его словах какая-то искорка-дичинка промелькнула в глазах у Вали и улыбка чуть тронула ее верхнюю полную яркую губу. – И у меня есть сведения, что в ближайшее время мы, комсомольцы, получим указания, что нам делать.
– Время идет… Руки горят! – сказал Сережка.
Они стали обсуждать ребят и девчат, которые могли бы быть в городе. Степа Сафонов – общительный парень, друживший с ребятами и девчатами всего города, – всем им давал такие отчаянные характеристики, что Валя, Олег и Сережка, позабыв о немцах и о том, ради чего они подняли этот разговор, покатывались от хохота.
– А где Ленка Позднышева? – вдруг спросила Валя.
– Она здесь! – воскликнул Степа. – Я ее на улице встретил. Идет, такая расфуфыренная, голову вот так несет, – и Степа с вздернутым веснушчатым носиком будто проплыл по саду. – Я ей: «Ленка, Ленка», а она только головой кивнула, вот так, – показал Степа.
– И вовсе не похоже! – лукаво косясь на Олега, фыркала Валя.
– Помнишь, как мы чудно пели у нее? Три недели тому назад, всего три недели, подумать только! – сказал Олег, с доброй грустной улыбкой взглянув на Валю. Он сразу заторопился уходить.
Они вышли вместе с Сережкой.
