Валько, расставшись со своими спутниками, весь день пролежал в степи и, только когда стемнело, вышел балкой на дальнюю окраину Шанхая и кривыми улочками и закоулками пробрался в район шахты № 1-бис. Он хорошо знал город, в котором вырос. Он опасался того, что у Шевцовых стоят немцы, и, крадучись, с тыла, через заборчик проник во двор и притаился возле домашних пристроек в надежде, что кто-нибудь да выйдет на двор. Так простоял он довольно долго и начал уже терять терпение. Наконец хлопнула наружная дверь, и женщина с ведром тихо прошла мимо Валько. Он узнал жену Шевцова, Евфросинью Мироновну, и вышел ей навстречу.
– Кто такой, боже мой милостивый! – тихо сказала она. Валько приблизил к ней черное, обросшее уже щетиной лицо, и она узнала его. – То ж вы?.. А где ж… – начала было она. Если бы не ночная полутьма, в которой из-за серой дымки, затянувшей небо, едва сквозил рассеянный свет месяца, можно было бы видеть, как все лицо Евфросиньи Мироновны покрылось бледностью.
– Обожди трохи. И фамилию мою забудь. Зови меня дядько Андрий. У вас немцы стоят? Ни?.. Пройдем в хату, – хрипло сказал Валько, подавленный тем, что он должен был сказать ей.
Любка – не та нарядная Любка в ярком платье и в туфельках на высоких каблуках, которую Валько привык видеть на сцене клуба, – а простая, домашняя, в дешевой кофточке и короткой юбке, босая, встала ему навстречу с кровати, на которой она сидела и шила. Золотистые волосы свободно падали на шею и плечи. Прищуренные глаза ее, при свете шахтерской лампы, висевшей над столом, казавшиеся темными, без удивления уставились на Валько.
Валько не выдержал ее взгляда и рассеянно оглядел комнату, еще хранившую следы достатка хозяев. Глаза его задержались на открытке, висевшей на стене у изголовья кровати. Это была открытка с портретом Гитлера.
– Не подумайте чего плохого, товарищ Валько, – сказала мать Любки.
– Дядько Андрий, – поправил ее Валько.
– Чи то – дядя Андрей, – без улыбки поправилась она.
Любка спокойно обернулась на открытку с Гитлером и презрительно повела плечом.
– То офицер немецкий повесил, – пояснила Евфросинья Мироновна. – У нас тут все дни два офицера немецких стояли, только вчера уехали на Новочеркасск. Как только вошли, так до нее – «русский девушка, красив, красив, блонд», смеются, всё ей шоколад, печенье. Смотрю, берет чертовка, а сама нос дерет, грубит, то засмеется, а потом опять грубит, – вот какую игру затеяла! – сказала мать, с добрым осуждением по адресу дочери и с полным доверием к Валько, что он все поймет как нужно. – Я ей говорю: «Не шути с огнем». А она мне: «Так нужно». Нужно ей так – вот какую игру затеяла! – повторила Евфросинья Мироновна. – И можете представить, товарищ Валько…
– Дядько Андрий, – снова поправил ее Валько.
– Дядя Андрей… Не велела мне им говорить, что я ее мать, выдала меня за свою экономку, а себя – за артистку. «А родители мои, – говорит, – промышленники, владели рудниками, и их советская власть в Сибирь сослала». Видали, чего придумала?
– Да, уж придумала, – спокойно сказал Валько, внимательно глядя на Любку, которая стояла против него с шитьем в руках и с неопределенной усмешкой смотрела на дядю Андрея.
– Офицер, что спал на этой кровати, – это ее кровать, а мы с ней спали вдвоем в той горнице, – стал разбираться в своем чемодане, белье ему нужно было, что ли, – продолжала Евфросинья Мироновна, – достал вот этот портретик и наколол на стенку. А она, – можете себе представить, товарищ Валько, – прямо к нему, и – раз! Портретик долой. «Это, – говорит, – моя кровать, а не ваша, не хочу, чтобы Гитлер над моей кроватью висел». Я думала, он тут ее убьет, а он схватил ее за руку, вывернул, портретик отнял и снова на стенку. И другой офицер тут. Хохочут, аж стекла звенят. «Ай, – говорят, – русский девушка шлехт!..» Смотрю, она в самом деле злая стала, красная вся. Как рванулась в нашу комнату, аж подол завился. И что ж вы подумаете? Вылетает пулей и – портрет Сталина у нее в руках! Вбежала и кнопками его, портрет Сталина, на другую стенку. Приколола, стала у портрета, кулачки посжимала, – я со страху чуть не умерла. И правда, то ли она уж очень им нравилась, то ли они самые распоследние дураки, только они стоят, регочут и кричат: «Сталин – плёхо!» А она каблуками топочет и кричит: «Нет, Сталин хороший человек!.. То ваш Гитлер уродина, кровопийца, его только в сортире утопить!» И еще такое говорила, что я, право слово, думала – вот вытащит он револьвер да застрелит… Так и не дала им снять. Уж я сама сняла да спрятала подальше. А Гитлера, когда они уехали, она не велела сымать. «Пускай, – говорит, – повисит, так нужно…»
