– Ваня! – Олег обхватил его большими руками и прижал к груди и засмеялся тихим счастливым смехом. – Наконец-то я вижу тебя! Что ты так долго? Я изныл б-без тебя! Ах ты, ч-черт эдакий! – говорил Олег, заикаясь и снова прижимая его к груди.
– Пусти, ты ребра мне поломал, – я ведь не девушка, – тихо смеялся Ваня, освобождаясь от его объятий.
– Не думал я, что она т-тебя на цепку возьмет! – лукаво говорил Олег.
– Как тебе не совестно, право, – смутился Ваня, – разве я мог после всего, что случилось, покинуть их, не устроив, не убедившись, что им не угрожает опасность? А потом ведь это необыкновенная девушка. Какой душевной ясности, какой широты взглядов! – с увлечением говорил Ваня.
Действительно, за те несколько дней, что Ваня провел в Нижней Александровке, он успел изложить Клаве все, что он продумал, прочувствовал и написал в стихах за девятнадцать лет своей жизни. И Клава, очень добрая девушка, влюбленная в Ваню, молча и терпеливо слушала его. И когда он что-нибудь спрашивал, она охотно кивала головой, во всем соглашаясь с ним. Не было ничего удивительного в том, что чем больше Ваня проводил времени с Клавой, тем более широкими казались ему ее взгляды.
– Вижу, вижу, т-ты пленен! – заикаясь, говорил Олег, глядя на друга смеющимися глазами. – Ты не серчай, – вдруг серьезно сказал он, заметив, что этот тон его неприятен Ване, – я ведь так, озорую, а я рад твоему счастью. Да, я рад, – сказал Олег с чувством, и на лбу его собрались продольные морщины, и он несколько мгновений смотрел мимо Вани. – Скажи откровенно, это не Валько дал задание Осьмухину? – спросил он через некоторое время.
– Думаю, что нет.
– Я боюсь за него, – сказал Олег. – Давай, однако, пробираться в сарай…
Они прикрыли за собой дверцу и, не раздеваясь, пристроились оба на узком топчане и долго еще шептались в темноте. Казалось, нет неподалеку от них немецкого часового и нет вокруг никаких немцев. В который уже раз они говорили:
– Ну, хватит, хватит, надо трошки поспать…
И снова начинали шептаться.
Олег проснулся оттого, что дядя Коля будил его. Земнухова уже не было.
– Ты что ж одетым спишь? – спросил дядя Коля с чуть заметной усмешкой в глазах и губах.
– Сон свалил богатыря… – отшучивался Олег, потягиваясь.
– То-то, богатыря! Слышал я все ваше заседание в бурьяне под сараем. И что вы с Земнуховым трепали…
– Т-ты слышал? – Олег с заспанно-растерянным выражением лица сел на топчане. – Что ж ты нам сигнала не подал, что не спишь?
– Чтоб не мешать…
– Не ждал я от тебя!
– Ты еще многого от меня не ждешь, – говорил Николай Николаевич своим медлительным голосом. – Знаешь ли ты, например, что у меня есть радиоприемник, прямо под немцами, под половицей?
Олег до того растерялся, что лицо его приняло глупое выражение.
– К-как? Ты в свое время не сдал его?
– Не сдал.
– Выходит, утаил от советской власти?
– Утаил.
– Ну, Коля, д-действительно… Не знал я, что ты такой лукавец, – сказал Олег, не зная, то ли смеяться, то ли обижаться.
– Во-первых, этим приемником меня премировали за хорошую работу, – говорил дядя Коля, – во-вторых, он заграничный, семиламповый…
– Их же обещали вернуть!
– Обещали. И теперь он был бы у немцев, а он – у нас под половицей. И я, когда ночью слушал тебя, понял, что он очень нам пригодится. Выходит, я кругом прав, – без улыбки говорил дядя Коля.
– Все ж таки молодец ты, дядя Коля! Давай умоемся да сгоняем партию в шахматы до завтрака… Власть у нас немецкая, и работать нам все равно не на кого! – в отличном настроении сказал Олег.
И в это время оба они услышали, как девичий звонкий голос громко, на весь двор, спросил:
– Послушай-ка ты, балда: Олег Кошевой не в этом доме живет?
– Was sagst du? Ich verstehe nicht[4], – отвечал часовой у крыльца.
– Видала ты, Ниночка, такого обалдуя? Ни черта по-русски не понимает. Тогда пропусти нас или позови какого-нибудь настоящего русского человека, – говорил звонкий девичий голос.
Дядя Коля и Олег, переглянувшись, высунули из сарая головы. Перед немецким часовым, немного даже растерявшимся, у самого крыльца стояли две девушки. Та из них, что разговаривала с часовым, была такой яркой внешности, что и Олег, и Николай Николаевич обратили внимание прежде всего на нее. Это впечатление яркости шло от ее необыкновенно броского, пестрого платья: по небесно-голубому крепдешину густо запущены были какие-то красные вишенки, зеленые горошки и еще блестки чего-то желтого и лилового. Утреннее солнце блестело в ее волосах, уложенных спереди золотистым валом и ниспадавших на шею и плечи тонкими и, должно быть, тщательно продуманными между двух зеркал кудрями. А яркое платье так ловко обхватывало ее талию и так легко, воздушно облегало ее стройные полные ноги в прекрасных телесного цвета чулках и в кремовых изящных туфельках на высоких каблуках, что от всей девушки исходило ощущение чего-то необыкновенно естественного, подвижного, легкого, воздушного.
В тот момент, когда Олег и дядя Коля выглянули из сарайчика, девушка сделала попытку взойти на крыльцо, а часовой, стоявший сбоку крыльца с автоматом на одной руке, другой рукой преградил ей путь.
