Азиат снова заулыбался мне. О, нет, чувак, мне больше нравится быть украденным этим американцем. Ух, никогда бы не подумал, что буду так думать.
Я с надеждой перевёл взгляд на американца. Тот лишь улыбался.
— Может мы выпьем где-нибудь? — стал пытаться привлечь меня азиат.
Я бы смог грубо отшить его, но мне не хотелось делать этого при Майлзе. Надо выкручиваться.
— Кошмар! — донеслось до меня. Девушка в красном прикрыла уши руками. — Что за отвратительную музыку они включили?
— Я слышала, сюда пригласили живой оркестр с виолончелями, но, кажется, они попали в аварию. — поделилась сплетнями соседка в золотом.
— Какой ужас!
Я поднялся на носочки и стал выглядывать то, что помогло бы мне. Сцена. Невысокая, но широкая. Как раз для группы виолончелистов. Или для меня. Мысленно я потёр руки. Судя по лицам гостей, дешёвая современная музыка, использующая лишь пару слов и две повторяющиеся друг за другом ноты, не пришлась им по вкусу.
— Вы извините меня? — я посмотрел сначала на бедного азиата, а потом на американца. — Я должен что-то сделать с этим.
Я покрутил в воздухе пальцем, имея в виду музыку. Повыпендриваться перед конгрессменом стало для меня первой задачей. Пока я держал свой путь, на глаза мне попался дядя. Сердце бухнулось, а потом облилось кровью. Ярость и отчаяние снова повалили из меня паром, поэтому я ускорился.
Пройдя к сцене, я стал искать источник звуков. В тёмном углу располагался главный усилитель и провода, тянущиеся к диджейской стойке, за которой, к моему удивлению, никого не оказалось. Что за загадочное мероприятие, организаторы и исполнители которого всё не показываются? Не будь здесь официантов, я бы подумал о заговоре.
Когда я выдернул провод, превращающий ток и нолики-единички в то, что слышат люди, зал будто облегчённо вздохнул. Интересно, что подумал Майлз? На место транслирующего устройства я положил свой телефон. Что же спеть? Что-то, что будет для Джима предупреждением, что-то, что усилит интерес американца, что-то, что даст мне власть.
Выйдя из тени, я не постеснялся залезть на сцену. Как только я это сделал, людское любопытство взяло вверх над сухой фамильярностью, и они прекратили обмениваться пустыми репликами. Музыка стала нарастать. Не режущая уши, плавная, заигрывающая. Сочетающая нотки прошлого с современностью. Живое исполнение всегда привлекательней голосов, звучащих невесть откуда.
Бывает мыслю я,
Сбежать давно пора,
От боли скрыться той,
Что в сердце ты принёс с собой.
Я отыскал глазами Мориарти. Тот стоял там же, где я его видел несколько минут назад. Он смотрел прямо на меня, но я не мог разглядеть, что говорят его глаза.
Любовь твоя, моя
Уходит в никуда,
Свет жизни мой померк,
Лишён покоя я и сна.
Теперь я выглядывал Майлза и, к облегчению, обнаружил его в той же компании. Все смотрели на меня. Все меня слушали.
Когда-то прибежал к тебе,
Теперь настроен убежать,
Любовь порочная твоя,
Отдал я всё, что мог отдать.
Неожиданно я обнаружил, что снова смотрю на дядю. Главное — добавить в голос иронии и насмешки. Пусть думает, что хочет.
Я стал ухмыляться и играть глазами с публикой. Моё тело двигалось в медленном танце, подобно змее.
Теперь уверен я,
Бежать мне надо от тебя,
Не хочешь ты мою любовь,
Чтобы всё было по местам.
Прошу, не трогай меня.
И не играй, дразня.
Осквернённая любовь
Хоть ранил ты меня,
Я всё равно люблю тебя,
Сейчас я вещи соберу,
И от тебя скорей уйду.
Прошу, дотронься до меня,
Любовь так скверна.{?}[Tainted Love — Soft Cell (Kyan Palmer cover)]
Музыка угасла. И я тоже. Сначала меня всё забавляло. Эти слова были прямым посланием Джиму, я наслаждался тем, что снова блистаю на сцене, что все смотрят на меня, что единственный, ради кого всё это — мой дядя.
Но строчки в самом конце сбили с меня спесь. Как бы я не крутился, как бы не злился и не желал ему смерти… Всё итак ясно.
Сойдя со сцены под одобрительные аплодисменты, я попытался скинуть петлю печали. Добравшись до телефона, я застал раздражённого диджея. Пожав плечами на его немой вопрос, наверняка содержащий пару тройку плохих слов (А что? Зад поднял — место потерял), я стал удаляться от места славы. Только выйдя на свет, я столкнулся с Майлзом. То, что тот, очевидно, сбежал от своей компании и ждал меня здесь один, заставило мою самооценку снова взлететь до небес. Но демонстрировать это конгрессмену я не собирался. Поэтому, изобразив лёгкое удивление, я скромно замялся в метре от мужчины. Его губы растянулись в беззубой улыбке, а глаза тепло смотрели на меня из-под рыжих ресниц. Мной снова овладела эйфория, и губы сами собой распахнулись, а взгляд отправился томно блуждать по лицу американца.
— Завораживающе поёте, Эдвард. — отпустил комплимент он.
Я как мог изображал крайнее смущение, украдкой поглядывая на его приятное лицо, давая понять, как я польщён.
— Очевидно, — американец вдруг слегка рассмеялся и глянул себе через плечо. — вы не слишком заинтересованы в мистере Като.
