— Больно надо по тебе скучать. Хорошо хоть в избе не курено.
— Ну и ладно, — с трудом сохраняя серьезный вид, говорит Алексей. — Мне, видать, придется еще суток двое тут сидеть.
— Это почему? — пугается Дуся.
Испуг ее так искренен и неожидан, что Алексей не может удержаться от смеха.
— Да ну тебя к шутам, — Дуся машет рукой, поняв, что он шутит. — Ишь ты, какой зубоскал. Не думай, не напугалась. Живи здесь хоть неделю, мне-то что… Хоть бы угостил землемера-то. Тоже, наверно, сидит не евши.
Она хочет переменить разговор, а Алексей все смеется. Становится смешно и мне.
— А ну вас… — говорит Дуся, смущаясь. — Конечно, отвыкла одна в избе ночью… Боязно… Ну, я пошла.
Попрощавшись со мной, она отправляется домой, и скоро шаги ее затихают за пригорком.
— Вот уже порядочно живем вместе, скоро год, а она без меня часу пробыть не может…
Я вижу, что Алексей хочет добавить еще что-то, думает, колеблется и не решается. Я вытаскиваю свои сплюснутые бутерброды, и мы начинаем завтракать.
Из-за рощи поднимается большое красное солнце. Не видно ни трубы кирпичного завода, ни мачты высоковольтной передачи, — все расплавилось в розовом восходе.
Откуда-то появился жаворонок. Громко вереща, он суматошно летает в разные стороны над самой пашней, изредка подпрыгивая в воздухе, словно обжигаясь о землю.
— Она у меня герой… — вдруг говорит Алексей.
— Я вижу, — отвечаю я, не поняв сначала, в чем дело.
— Да нет. Не то, что сорви-голова или, там, бойкая девка. Настоящий герой. Герой Социалистического Труда. Вот они, ее звезда и орден.
Он достал бумажник, опоясанный резинкой и вынул из него Золотую Звезду.
— У меня тут надежнее. А то Дуська каждый день прячет, в одно место, в другое, а когда надо, не знает, где искать. Один раз она эту звезду в коробку из-под конфет положила, коробку — в испорченный патефон, а патефон — в сундук, на самое дно. А потом, как на комсомольское совещание ехать, так и не найти было. Она всю избу на дыбы поставила. Велела теперь мне сохранять.
— За что ее наградили?
— За гречку. Гречневую-то кашу едал? Вот эта самая и есть — гречка. Она у нас самая привередливая культура. Эта культура ни холода, ни тепла не переносит. В холодное лето — померзнет, в жаркое от солнышка сгорит. Маялись мы с ней, сеяли ее в три срока: сперва сеяли сразу, как только снег сойдет, потом еще раз, а потом чуть не летом. И, смотря по погоде, то ранняя выживает, то поздняя. А в позапрошлом году спустили нам план на гречку в пять раз больше, чем всегда. Мы — все правление — сильно призадумались. Одна Дуська смеется. Тогда я мимо Дуськи безо всякого внимания проходил. Так, вижу, бегает туда-сюда девчонка маленькая, вот этакая, да на комсомольских собраниях стрекочет без перерыва, и больше ничего. А эта Дуська бегала-бегала и надумала такую гречку, которая солнышка не боится. Надумала она ветвистую гречку.. Как бы это объяснить лучше… Знаешь дерево — тополь? Есть такая открытка под названием «Украинская ночь», на ней нарисован тополь. Так вот — нормальная гречка вроде тополя, а Дуськина, ветвистая, вроде дуба. У нее сверху листики ровно зонтик, а под этим зонтиком, в тени — зерно.
— Это что, другой сорт, что ли?
— Нет, зачем другой сорт. От тех же семян. На поле мы ее тесно сеяли, все равно как рожь там или пшеницу. Ей простору не было А если ее посадить рядками, через полметра рядок от рядка — станет тогда она ветвистая. Такую гречку три раза сеять не надо, ее солнышко не спалит. Вот когда мы на колхозном собрании обсуждали свои дела, Дуська встала и просит, чтобы разрешили ей с девчатами сеять гречку один раз, в поздний срок, и обещается собрать пятнадцать центнеров с гектара.
— Ты, конечно, поддержал ее?
— Да, видишь, тут какое дело… Я тогда про ее опыты с гречкой ничего не знал. Ну, а так, на слово, я не верю. Как только она выговорилась и села в президиуме, я встал и начал ее стыдить. Мы ориентируем народ, чтобы сев кончить как можно раньше, а она, глядите-ка, просит, чтобы ей сеять попозже. А всем известно, что гречиху пожжет солнце, сади ее хоть через полметра, хоть через метр. Сегодня Дуська какую-то неведомую ветвистую гречку придумала, а завтра шестиногую козу выдумает, — а мы должны потакать?..
Смотрю — народ смеется. Тут я, дурной, начинаю еще сильней высказываться… Я всегда, когда говорю на людях, так руку закладываю за пиджак, чтобы она у меня воздух не рубала, а тут и про руку забыл, машу направо и налево, и больше ничего. Дескать, не может быть никакой ветвистой гречихи.
Вижу — наши еще сильней смеются. Тут я понял, — что-то не то. Уж не надо мной ли? Осмотрелся. Все у меня в порядке. А они все смеются. Дедушку Степана так завело — уже и дышать не может.
