М а л ь ч у г а н. Я — тимуровец!
1 - й ш к о л ь н и к. Тимуровец? Да какой ты тимуровец! Ты же еще второклассник!
М а л ь ч у г а н. Нет, тимуровец! Я десять килограммов лому сдал!
1 - й ш к о л ь н и к. Какого такого лому?
М а л ь ч у г а н. Железного! Какого?! Вот справка!
1 - й ш к о л ь н и к
М а л ь ч у г а н
1 - й ш к о л ь н и к. Правильно! Смирно! Тимуровская команда, шагом марш!
Т е м н о т а.
Мы сидим возле моста: Алексей — на бревне, а я — на ящике своего теодолита. Мне нужна попутная машина, и я не свожу глаз с дороги.
Пятый час утра. Уже рассвело, небо над березовой рощей порозовело, но солнце еще не показывается.
Птицы спят. В деревне, растянувшейся вдоль оврага, в крайней избе затопили печь, и тонкий, волокнистый дымок покойно тянется вверх.
Изредка доносятся тупые звуки взрывов: возле плотины рвут лед. Явственно слышно, как тараторят колеса поезда, словно железная дорога совсем рядом, за ближним пригорком. А на самом деле поезд идет далеко-далеко, и не за пригорком, а в противоположной стороне, возле рощи, там, где виднеются прозрачные мачты высоковольтной передачи и новая труба кирпичного завода.
Стучит поезд, на откосах журчат ручьи, ухают вдали взрывы, и, несмотря на это, все вокруг, от земли до самого неба, наполнено спокойной утренней тишиной.
Она царит над рекой, над полями и крышами деревни, над рощей, надо мной, над Алексеем, и никакой шум не может спугнуть эту особенную неподвижную тишину, торжественную тишину ожидания солнца.
Алексей, парень лет двадцати трех, сероглазый и светловолосый, с широкими округлыми плечами и гладким, блестящим лицом, словно только что умытым студеной водой из проруби, неторопливо насаживает пешню на шест и косится на снежную поверхность реки, покрытую темными пятнами. Ему поручено следить за мостом. За ночь он разобрал перила и перетаскал брусья и стойки метров за пятьсот, на горку, чтобы их не снесло в половодье. Вода в этом году будет высокая. Лед может пойти выше настила.
Делать Алексею пока что нечего, и он медленно, стараясь протянуть работу, остругивает топором шест пешни, и колечки стружки висят на его брюках. На нем кепка, надетая наискосок, и стеганый ватник нараспашку.
— А машины все нет… — говорю я, с беспокойством поглядывая на реку.
— Нету, — равнодушно соглашается Алексей.
— Лед пойдет, тогда ведь не проехать?..
— Конечно, не проехать.
— А вдруг лед пойдет раньше, чем машины будут. Тогда мне здесь двое суток загорать.
— Двое, а то и трое.
— Ну вот…
— А ты не беспокойся. Две машины пойдут. Васька из «Первой пятилетки» на своем драндулете за суперфосфатом поедет. Они всегда в последний день хватятся. И директор МТС машину за соляркой пошлет. Этот директор человек крепкий, — если надо, так он не посмотрит, ледоход там или не ледоход. Прикажет привезти солярку — и больше ничего.
Говорит Алексей тихо, как будто нехотя, и между каждым его словом я слышу тишину апрельского утра. Сыро и прохладно. Солнца все еще нет. В сером небе виден тающий месяц.
— Идет, — неожиданно произносит Алексей и перестает строгать.
— Кто?
— Моя. Кто же еще в такую рань вскочит.
Я прислушался. Поезд давно прошел. Взрывы кончились. И только ручьи, наперегонки сбегая в реку, попрежнему позванивают на откосах.
— Ишь, как торопится, — Алексей ласково усмехнулся.
— Это тебе показалось.
— Погоди. Сейчас и тебе покажется. Ясно, Дуська идет.
И правда, вскоре из-за пригорка появилась торопливо шагающая женщина в белом полушубке, сшитом в талию, и в валенках с красными калошами. В руке у нее — узелок. Видно, что Алексею приятно и то, что она встала так рано, и то, что торопится к нему с завтраком, но он старается скрыть это от меня и делает хмурое лицо.
— Я думал свежие, а это все те же, — говорит он жене.
Дуся ничуть не обижается.
— Простынешь. Застегни хоть ворот-то.
— Не простыну. Талый воздух самый сытный. Силы наглотаюсь и больше ничего, — отвечает Алексей, но все-таки застегивает воротник. — Чего принесла?
— Чего велел, то и принесла. Двинься-ка.
— Ничего. Ноги молодые. Постоишь, — говорит Алексей и двигается.
Дуся садится рядом, разворачивает узелок и достает из кармана соль, завернутую в бумагу так, как в аптеке заворачивают порошки.
Лицо ее закутано в полушалок, и видны только серые, по-ребячьи любопытные глаза и вздернутый нос.
— Вот гляди, — она достает крынку и свертки, — здесь молоко, здесь хлеб, яички. Скорлупу, гляди, не выбрасывай, домой снеси…
— Ну вот еще. Буду я скорлупу собирать.
— Да и сам поскорей приходи.
— Ага. Соскучилась!
