Дело кончилось тем, что одна из женщин осталась; провожая подругу, она говорила ей:
— Ты езжай, Катя, да толком расскажи председателю, что видела. А я останусь здесь, подсоблю. Пусть там мама провизии дней на пять пришлет.
И она осталась.
А дня через три произошло вот какое событие. В деревню, в первый раз за эту зиму, входила грузовая автомашина. В кузове, спиной к ветру, сидели женщины, закутанные в шали и тулупы. Из-за заднего борта виднелись поручни плугов. За машиной бежали на коньках деревенские ребятишки. Из окон выглядывали любопытные: ради чего это прикатила в «Перелом» грузовая машина с народом и плугами? Она остановилась у правления. В кузове зашевелились. Послышался простуженный голос:
— Чтоб эту дороженьку нелегкая взяла!
— Вот и приехали, голубушки! — бойко ответил старик, по-молодому выскочивший из кабины.
Это был Степан Лаврентьевич. Он сразмаху гулко застучал варежкой о варежку.
— Вылезай, народ! Хватит мерзнуть!
Женщины, закутанные в теплое, неуклюже переваливались через борт и, вскрикнув, падали в мягкий снег. Пока они подымались, да пока отряхивались, подоспела Александра Григорьевна. Увидев Степана Лаврентьевича, она радостно охнула:
— Приехал!
Степан Лаврентьевич с нарочитой серьезностью сдвинул седые брови, из-под которых весело поблескивали сощуренные глаза, шутливо погрозил огромной варежкой:
— А вы уж крест поставили? Я вам!.. Ну, здравствуй, председатель, здравствуй!.. Вот гвардию привез.
Приехавшие двинулись с узлами за спинами в дом правления, а Степан Лаврентьевич забрался обратно в кабину.
— Куда ты, дед? — всполошилась Григорьевна.
— Испугалась? — весело спросил старик. — Не бойся. В кузницу я, эти самые учебные пособия выгружать.
Учебными пособиями оказались множество сломанных плугов и борон. Их надо было не ремонтировать, а делать заново.
Семушкина, черная от угольной пыли и пота, как увидела деда, так и кинулась навстречу.
— Насовсем?
— Насовсем, насовсем, Настасьюшка!
Она обняла его и поцеловала в щеку, оставив на ней черные следы.
— Учеников полный кузов привез. Видела?
— А я думала — комиссия.
— Академию откроем! — задорно сказал старик.
Фрося тоже поздоровалась. От этого чистенькая рука старика стала такой, как будто он вычищал сажу из дымохода.
Мало жил он здесь, а вот как родного встречают его люди. Он и сам бы мог рассказать, как тосковал по ним эту неделю. Тут дед заметил еще одну женщину в черном кузнечном одеянии.
— Да я вижу вы тут не дремлете, тоже учениками обзавелись. Ну, сгружайте!
Женщины быстро опорожнили кузов.
Дед заставил своих подручных рассказывать новости. Обрадовался, что и для соседей инвентарь отремонтировали.
— А как Захар Афанасьевич жив-здоров?
— Бегает.
— Ну, пока будьте здоровы! Чаю попью, а потом учеников с нашей академией познакомлю. А завтра с утра — за молоточки, за работу. Только две недели отпустил им Анатолий Александрович. Потом другие приедут. Вон как дела-то повернулись! — гордо закончил дед.
…Сейчас ранняя весна — конец марта. И уже не по заданию, а просто так — повидать старых знакомых пришел я в «Перелом». Еще издали услышал знакомые звуки — веселый перезвон железа в кузнице.
Вот и кузница. На месте старой деревянной кузни с прокопченными стенами стояло просторное помещение, сложенное из кирпичей. В двух станках боязливо перебирали ушами лошади, около них суетились молодые парни в кожаных передниках.
И тут я увидел своих старых знакомых дедов Захара Афанасьевича и Степана Лаврентьевича. Они сидели на толстом бревне и грелись на солнце. Дед Захар был в своей неизменной клочковатой шапчонке с бессильно опустившимися ушами, в коротком тулупчике. Тулуп он снимал только в мае.
Степан Лаврентьевич предложил мне свои кисет и стал расспрашивать про ленинградские новости. Он постарел, но был все таким же любознательным.
Степан Лаврентьевич теперь не работал. Он разыскал сына и вместе с семьей перетянул его в «Перелом». Сидеть бы старому дома, забавлять внучат. Но не сиделось.
— Я еще, братец ты мой, не такой старый, чтобы валяться на печи, да пенсию проедать. Я еще того… Я вот сюда захаживаю. Кузнецы-то молодые… Нет-нет, да и посоветуешь…
— А где же Анастасия Ивановна? — спросил я.
— Настасья-то? А она в кузнице. Теперь она вроде директора. Не шути — четверо теперь у нее мастеров. И мой сын тут же. А Фрося учиться уехала. На механика.
— Одним словом, ничего на месте не стоит, — вмешался в разговор дед Захар. Он поднялся. — Пойдем-ка, мужики, побалуемся чайком.
И весело подмигнул. Степан Лаврентьевич пригрозил пальцем:
— Знаю я твой чаек!
И мы идем по деревне. Весело полощутся в лужах воробьи. Около скворешен озабоченно суетятся скворцы. Это уже настоящая весна…
Где-то вдали пели девушки. В прозрачном вечернем воздухе голоса звучали чисто и мягко. Море наползало на песчаную косу и вторило песне глубокими, мерными вздохами. К самой воде опускалась черемуха и все же не могла отразиться в ней — вода была беспокойная, смутная. Северная весна нежно цвела вокруг.
