Каждую неделю к заброшенной фанзе спускается по неприметной тропинке девочка-горянка и приносит Ло Со Иену рис, кунжутное масло и золотистую хурму. Ло Со Иен передает ей свои новые рукописи. И плотно сложенные листки рисовой бумаги переходят из рук в руки, читаются в глухих партизанских ущельях, проникают через решетки застенков, доходят до самых далеких селений и всюду говорят правду, поднимая народ на борьбу за свободу.
И пока над Кореей стоит черная ночь оккупации, в далекой фанзе тихо светит одинокая лампа; положив на колени письменную дощечку, сидит, склонившись над нею, старый, седой человек.
Медленно струится дождь. Медленно вздыхают морские волны. И все медленнее пишет Ло Со Иен: в слезящихся от старости глазах расплываются столбики иероглифов.
Осторожно сдувая с рукописи обгоревших мотыльков, Ло Со Иен пишет:
«... старый Фын был краскотером. Согнувшись над чаном, Фын четырнадцать часов в день перетирал твердые комки пигментов. Хозяин мастерской — японец Никасима — не разрешал выпрямлять спину. И старый Фын половину жизни прожил согнувшись, с мешалкой в руках, задыхаясь в ядовитом тумане разноцветной пыли. И за эту свою работу он получал гроши, которых нехватало даже на бобовую похлебку. Старый Фын месяцами питался морской капустой, собирая ее по ночам на берегу пролива. Собирал, прячась за камни, потому что капуста — дар океана — тоже была японской. Фын давно облысел, руки его тряслись, а спина сгорбилась, как у старого корня жень-шень...»
Тут Ло Со Иен отложил кисточку в сторону и впервые за эту ночь встал. В углу фанзы он разрыл земляной пол и, вынув маленький сверток, подошел к лампе. На темной старческой ладони Ло Со Иена лежал корень, сгорбленный, как спина старого Фына. Морщины на лице Ло Со Иена постепенно разгладились, и он улыбнулся, вспомнив, как на прошлой неделе к нему пришла девочка-горянка. Она принесла старому писателю вот этот корень жень-шень — дар партизан и сообщила великую радость: партизаны велели передать, что день освобождения близок. Красная Армия, победив германских фашистов, теперь идет на помощь корейцам.
Ло Со Иен погладил коричневого человечка пальцем. Хороший подарок прислал ему народ. Когда станет трудно ходить и пальцы не смогут держать кисточку, Ло Со Иен выпьет целебный настой этого корня, и он возвратит ему утраченные силы…
Со стороны моря вдруг крикнула чем-то встревоженная чайка. Тайга сразу отозвалась на ее крик сотнями голосов. Ло Со Иен быстро собрал рукописи и спрятал корень.
«Кто это разбудил птиц?! Кто это ходит по тайге в такое время? Уж не бегут ли японцы от русских?»
Откинув цыновку, заменявшую дверь, Ло Со Иен вышел из фанзы и, крадучись, спустился к берегу моря. Всмотревшись в ночные сумерки, он увидел на песчаной отмели человека, выброшенного прибоем. Волны с глухим шорохом набегали на берег, бережно вынося на сушу его бессильное тело; птицы с криками носились над ним, точно звали кого-то на помощь.
Ло Со Иен раздвинул ветви деревьев и, осторожно приблизившись к воде, перевернул человека на спину. Это был моряк, одетый в парусиновую рубаху, заскорузлую от морской соли. Открыв глаза и разглядев склонившегося над ним старика-корейца, матрос сказал, еле разжимая губы:
— Товарищ…
Ло Со Иен не умел говорить по-русски, но хорошо помнил это слово — «товарищ» и знал ему верную цену. Он ухватил матроса за плечи и, с трудом оторвав от земли его грузное размякшее тело, дотащил до своей фанзы. Расстелив на полу мягкую цыновку, сплетенную из сухих камышовых листьев, он уложил на нее раненого матроса. Потом ловким движением, вошедшим за пять лет одиночества в привычку, Ло Со Иен поправил обгоревший фитиль лампы и, подняв ее над головой, всмотрелся в лицо русского. Цыновка быстро намокала кровью, дыхание матроса становилось коротким, прерывистым. И в этот момент Ло Со Иен понял: он не даст умереть человеку, что пришел на помощь его народу, человеку из той большой страны, о которой он так часто писал, называя ее Страной Правды и Мира.
Ло Со Иен принес прозрачной родниковой воды и осторожно промыл и перевязал раны матроса. Развел в очаге огонь и поставил на него медную чашу, наполненную водою. Потом, достав корень жень-шень, Ло Со Иен бросил его на дно чаши, прихлопнув сверху тяжелой деревянной крышкой.
Мохнатые мотыльки мелькали в сумерках, ветер шелестел страницами рукописи…
