Кто не понял бы такого расчета? Чужой старался измотать, изнурить более сильного физически Пулата и окончательно подорвать силы Степана.
Положение было трудное, но не безвыходное. Пулат написал Степану:
«Надо все время говорить что-нибудь. Когда ты спишь, а я в карауле, тогда я должен говорить, говорить. Потом — ты. Надо мешать ему спать, понимаешь? Пусть ослабнет… Заснет — расталкивать».
Степан в ответ только покачал головой: «нельзя».
А при следующей смене Степан написал Пулату:
«Приказываю: не позволять спать ему днем! А изматывать бессонницей нельзя. Как поведем на заставу?»
«И связывать, когда я ухожу на охоту», — написал Пулат.
«Пока не надо», — ответил Степан.
Степану все больше казалось, и все чаще он убеждал себя в том, что чужой говорит по-русски. И Степан придумал новую уловку.
«Надо сделать вид, что мы поссорились, — написал он Пулату. — Разыграть все это следует осторожно, продуманно. А то он, гад хитрый, заметит. Вот увидишь — проговорится».
И пограничники стали «ссориться».
Пулат исполнял предписание очень тонко. В первый вечер он со злостью поддал попавшую ему под ноги консервную банку.
Назавтра, в полдень, гораздо раньше, чем всегда, Пулат явился с охоты без дичи. Степан сделал вид, что встревожился. Чужой приподнялся со своего спального мешка, как будто разминаясь, а в действительности оценивая положение.
Да, на этот раз чужой выглядел не очень-то спокойным.
Пулат ходил по пещере сумрачный. Вот он взял ледоруб и стал выдалбливать на каменной стене какую-то отметину. Стальной клюв ледоруба противно визжал и скрежетал.
— Перестань! — крикнул Степан.
— Могу перестать, все могу, — со злостью проговорил Пулат, — мне надоело это, понимаешь, все надоело! У меня еще есть силы, я хочу жить!
Он отбросил ледоруб, забрал автомат и снова ушел.
Степан все это время наблюдал за чужим. Тот и не думал спать. Он складывал из спичек какие-то головоломки, тихо разговаривал сам с собой. Но всякий раз беспокойно прислушивался и поглядывал на вход в пещеру, едва там вздрагивала от ветра плащпалатка.
Пулат вернулся раздраженный, злой.
— Что с тобой? — нарочно громко спросил Степан.
— Ничего со мной, — пробурчал в ответ Пулат.
— Прекрати это, я приказываю, — в свою очередь нарочно вспылил Степан, и, словно спохватившись, что их слушает чужой, он взял бумагу и написал:
«Молодец, Пулатище! Здорово получается! Тверди одно: не могу, и все тут! Не могу больше!»
Писал Степан одобрение, но всем своим видом выражал самый неподдельный гнев.
Пулат прочитал записку и словно взбунтовался. Он со злостью разорвал бумагу и прямо-таки набросился на Степана:
— Не могу я, понимаешь! Не могу больше!.. У меня еще есть силы, чтобы…
Степан мрачно смотрел на чужого, будто огорченный всем этим, а сам в душе радовался.
Сдав среди ночи караул Степану, Пулат вышел из пещеры.
Ночь, наполненная едва уловимыми шорохами, простерлась над горами и ущельями. Луна выглядывала половиной диска из-за дальнего гребня. И всюду, куда ни глянь, зловеще поблескивали ледники да снега.
В другой раз Пулат непременно постоял бы, любуясь такими знакомыми и дорогими его сердцу картинами. Он перенесся бы мысленно к своему дому… Нет, сейчас Пулат думал о своем друге: как помочь ему? Он написал Степану:
«А на ночь надо связывать его — сможешь выспаться».
В пещере Пулат тайком передал свою записку Степану.
Утро наступало в пещере без особых приготовлений. Под плащпалаткой, что занавешивала вход, на месте черной зияющей пустоты возникла серая, со смутными признаками жизни, полоса. Все предметы, плоские ночью, теперь едва освещенные слабым светом, приобрели рельефность, а пространство — глубину.
Скоро, очень скоро серая полоса под плащпалаткой исчезла, будто ее унесло родниковой водой. Недавнюю пустоту заполнил серебристый туман. Светлые отблески запрыгали на глянцевой поверхности родника.
И вдруг лучи солнца ударили по плащпалатке и проникли в пещеру. Все вокруг Степана осветилось. Где-то поблизости засвистали вьюрки. Наступило утро.
Прошло много времени, а чужой все не вставал и не делал гимнастики. Такое случилось с ним впервые. Степану очень хотелось крикнуть: «Что же вы, господин хороший, пригорюнились? Наша ссора вам только на руку!»
Впрочем, радовался Степан несколько преждевременно.
Чужой вылез из мешка, умылся, рассыпал спички и долго стоял над ними с низко опущенной головой. Не было в нем прежней бодрости.
«Ну, дела, — думал Степан, — какая блоха укусила его? Может быть, по его расчетам и планам мы ссоримся раньше срока? Может быть, ему надо, чтобы мы ослабли больше? Боится. Рассоримся мы, так ему при этом всяко не сдобровать. Ну, дела!..»
Трудно было Степану подняться, но он встал и, стараясь держаться спокойно, проделал несколько упражнений.
Нарушитель не глядел на Степана. Он обратился к пограничнику, когда тот сел:
— Гив ми мэтчиз, плиз, — чужой объяснил это жестами. — Зоуз зат ай хэв сроун вэр ол юзд[12].
Степану захотелось поозорничать. Швыряя чуткому коробок, он выкрикнул:
