Молодой Маркс полностью

Стремясь доказать, что сбор валежника не есть кража леса, Маркс обращается к «правовой природе вещей». Он усматривает ее в том, что между валежником и лесом как объектами собственности не существует никакой связи: ни органической (валежник – мертвый лес, т.е. не лес), ни искусственной (валежник перестал быть лесом без всякого вмешательства человека в этот процесс). Следовательно, валежник не есть собственность лесовладельца; это «неоформленная собственность», относящаяся к сфере захватного права.

Но возможно, из принципов захватного права следует, что валежник может принадлежать лесовладельцу только потому, что находится на территории его леса? По Гегелю, чтобы вступить во владение такого рода предметом, достаточно как-то пометить его (см. 62, с. 83); лесовладельцу, например, достаточно объявить своим весь валежник на территории своего леса, чтобы стать его собственником. Руссо же исходил из противоположного принципа: надо, чтобы «вступали во владение землею не в силу какой-либо пустой формальности, но в результате расчистки и обработки ее – этого единственного признака собственности, который при отсутствии юридических документов должен быть признаваем другими» (103, с. 166).

Маркс в своей статье занимает позицию, близкую Руссо (хотя о Руссо он не упоминает[16], так же как и о Гегеле): «В самой своей деятельности беднота обретает свое право. В деятельности собирания стихийный класс человеческого общества сталкивается с продуктами стихийной силы природы, внося в них порядок» (1, с. 130).

Следовательно, собирание валежника есть законное вступление во владение им и не может быть квалифицировано как кража.

Не ограничиваясь данным выводом, Маркс реконструирует стихийное правосознание бедного крестьянина. Собирая валежник, бедняк не просто чувствует свое право на это, а воспринимает это право как исключительно свое. Валежник, эти сухие, обломанные ветви и сучья, в противоположность сочным деревьям и стволам, крепко сидящим своими корнями в земле, представляется в сознании бедняка как «физическое изображение бедности и богатства. Человеческая бедность чувствует это родство и выводит из этого чувства родства свое право собственности… Как не подобает богатым претендовать на милостыню, раздаваемую на улице, точно так же не подобает им претендовать на эту милостыню природы» (1, с. 130).

Сколь близко надо было принимать к сердцу нужды бедных крестьян, чтобы так точно изобразить их умонастроение, как это сделал здесь двадцатичетырехлетний доктор философии! Он полностью разделяет правосознание бедноты и в поддержку ее формулирует следующий теоретический тезис: «…предметы, которые относятся по своей стихийной природе и по своему случайному существованию к области захватного права… служат предметом захватного права для того класса, который в силу как раз захватного права сам лишен всякой другой собственности и в гражданском обществе занимает такое же положение, какое эти предметы занимают в природе» (1, с. 129). Итак, право беднейшего класса Маркс выводит из социального его положения, из отношения к нему других классов общества.

Инстинктивное чувство права развилось у бедноты в обычай беспрепятственно собирать валежник. Напротив, лесовладельцы стремятся превратить в обычай свои привилегии. Какой из этих обычаев должен стать законом?

Маркс отмечает, что законодательства облекли в законные требования произвольные притязания собственников, «невознагражденными остались лишь бедные», перед которыми «были воздвигнуты новые преграды, отрезавшие их от старого права. Это имело место при всех превращениях привилегий в права… Законодательный рассудок… забыл, что даже с частноправовой точки зрения здесь имелось двоякое частное право: частное право владельца и частное право невладельца, не говоря уже о том, что никакое законодательство не уничтожило государственно-правовых привилегий собственности, а только освободило их от их случайного характера и придало им гражданский характер» (1, с. 128 – 129).

В чем же причины превращения привилегий в закон? Для взглядов Маркса в тот период характерно, что на этот вопрос он дает двоякий ответ. Как гегельянец, он прежде всего видит идеальную причину: односторонность рассудка, стремящегося и мир сделать односторонним. Но затем Маркс вскрывает и реальные, социально-экономические корни превращения привилегий в права. Он с особой силой подчеркивает роль частного интереса, понимаемого уже не просто как эгоизм сословий, а именно как «интерес частной собственности».