Дальнейший их разговор можно описать одной клишированной и задолбившей уже всех «фразочкой». «Топ-10 пранков, вышедших из-под контроля».
Она битый час (на самом деле куда меньше) выясняет, в чём состоит этот прикол и чего Эш хочет от неё на самом деле добиться.
Напоминает, что к розыгрышам и прочей ерунде она относится резко негативно, и даже угрожает в шутку, что их дружбе конец, если он в таком будет замечен.
Он спокоен, когда кто-то касается плеча, поднимает взгляд с мыслями, что брату опять что-то от него надо, и тот злится, что Эшли препираться с ним этим утром не стал, – но это не он.
Мама смотрит на него с обеспокоенностью, хоть и старается это скрыть за своим обычным выражением лица, только вот её фирменная улыбка Моны Лизы такая тонкая, что улыбку в ней с трудом разглядывает даже Эшли, а взгляд задумчивый, для Карины это тот самый аналог обеспокоенной матери.
Она старается как всегда мило, до скрипящего на зубах сахара улыбнуться, но выходит напряжённо, на грани фальши.
Не только Карина, но и Арчи – слишком уж внимательно следит за каждым его движением, каждым словом и даже не старается это скрыть. Облокотившись о кухонный стол, готов выслушать и разгрести всё то дерьмо, в которое Эшли себя закопал. Терпеливо ждёт, пока оно всплывёт всем на радость.
И брат от них не отстаёт, тоже пялится.
Эшли должно быть стыдно, что вместо того, чтобы завтракать как обычно, шумно и бестолково, переговариваясь невежливо, или обсуждать какую-нибудь малозначимую хрень, они смотрят на него как на ракового больного, укоризны только не хватает, типа, «зачем ты, пацан, заработал себе опухоль мозга неоперабельную, совсем обнаглел, что ли, смерд?!».
– Обсуждаем с подругой, на какой концерт пойдём. – Не скажет же, что, кажется, подцепилась шизофрения (Эшли ни при чём, оно само) и зациклило на одном талантливом торчке-левше с гитарой наперевес.
– Ага. Конечно. Разумеется! На концерт. Со своей ша… девушкой в смысле, – Джо замолкает, пересилив себя, а потом, отвернувшись, что-то бубнит себе под нос – настроение у него хорошее сегодня.
– Так настроение испортила, что ты как кокаина обожрался? – Брат даже вилку на стол кидает раздражённо и тут же хмурится пуще прежнего, а Эшли ему только одно говорит рефлекторно – что кокаин вдыхают, но вовремя себя останавливает, вспомнив, что остатки часто втирают в десна, но брата поправил.
Нехороший человек, лживый, умалчивает факты, чтобы побеждать в споре с пятнадцатилеткой.
Они все наседают скопом, совсем о его тонкой душевной организации не думают, из мухи слона раздувают.
Ну и зачем? Хорошо же завтракали, тихо, без драм.
– Да ничего, собственно, не случилось. Так, достаточно понравился один человек, чтобы пригласить лучшую подругу вместе сходить. Тем более что она его давняя фанатка. На этом всё. Доедай, малыш Джо, в школу опоздаешь. – Эшли встаёт со своего места, чтобы поставить недоеденный завтрак в холодильник и позорно сбежать от их тупых расспросов. Этого его перформанса хватит, чтобы они поверили, что ничего страшного не случилось и психоза, способного разрушить далёкую от идеала, но всё же неплохую и распланированную на столетия вперёд жизнь.
– О, Эш! Ты наконец-то просёк, что во всей этой музыке главное – в этом всё ещё ощущается то болезненное, от чего хочется отвести взгляд. – Она не оценит жалости.
И тут же – лисья улыбка, а в карих глазах – беспокойство об Эшли. Она старается это скрыть, чтобы они видели лишь ни к чему не обязывающее любопытство.
Насколько же херово он выглядит, что мама так любопытствует? Даже когда они все сидели на антибиотиках и температура держалась на отметке тридцать девять и шесть, страх, сочувствие, жалость – их было куда сложнее заметить, чем сейчас.
Врёт, конечно, о том, что она такая безразличная и очень херовая из неё мать – абсолютное хладнокровие и чёрный юмор всегда не к месту – оставаться собой, хоть они старались все показать, что всё в порядке с ними, всего лишь простуда, и чай ей делали, а не наоборот, несмотря на все отговорки, они только ещё лучше её делают, настоящей, что ли, а не ту, улыбающуюся винирами, из рекламы майонеза.
Конечно, там ещё и крики, разбитый стеклянный столик и пьяные истерики: «Господи, что я делаю со своей жизнью?!»
Воспоминания эти Эшли подбадривают, и одновременно с тем они неприятно горчат на языке, ведь если всё так со стороны ужасно выглядит, значит, не получится у него соскочить с этого поезда психрасстройств на ходу, но он бы не был собой, если сейчас бы расплакался крокодиловыми слезами, умоляя отвезти к психиатру и возить ему хотя бы раз в неделю передачки в дурдом.
Даст себе неделю, да, ровно одну неделю, чтобы разобраться со всем самому, потому что, если проводить параллель с той же пневмонией – все говорили, что это попросту простуда, грипп, и пососите леденцы с ментолом, а предположение Эшли об атипичной пневмонии высмеять попытались.
Не получилось это у добренького докторишки, но настроение было испорчено.
А может, вообще плюнуть на всю эту традиционную медицину и самому достать нейролептики?
