Конечно же, в этом нет никакой мистики, и мысли она читать не умеет, попросту Томаса она считает своей любимой «булочкой с корицей» – Эшли её так и не может отучить от этого ужасного тамблеровского диалекта и профдеформации от сидения в «Твиттере», – и знает прекрасно, как это его раздражает, и нарочно продолжает. Это Эшли в ней и нравится.
Они болтают о чём-то отвлечённом, невразумительном, перескакивая с темы на тему, но останавливаются на самой благодатной – чо вообще делать, когда получишь аттестат? Всмс собирать вещи и съезжать? Вот прям реально? На самом деле? А ещё тебе уже 18??? Каково быть таким старым, а?
Ей отвечает что-то невразумительное, по смыслу – «ну, норм».
А на самом деле Эшли думает только о том, как бы ей сказать, что двенадцатый из ста самых лучших гитаристов всех времён и народов ему тоже стал небезразличен. Конечно, посвящать её в подробности «с видениями, но как бы не совсем» ещё рановато, пока он сам в этом не разобрался до конца.
Поэтому попросту спрашивает, как прошёл последний концерт, на котором она была.
С того дня много времени уже утекло, но тогда Эшли особо и не интересовали подробности. Ну как не интересовали, на заданный вопрос «что там да как» короткий ответ в полсотни слов удовлетворил. А сейчас хотелось подробностей. Если честно, уже от одного вопроса об этом учащается пульс и становится невыносимо жарко и сложно дышать, а эйфория накрывает с головой, как было в тот день, когда она назвала лучшим другом.
Глупую улыбку, конечно же, замечают все: и мама, и папа, и брат, и если первые двое попросту делают себе заметку спросить, что случилось у него такого хорошего, если момент будет удачным и если он не разочаруется в жизни снова ещё пуще прежнего и спрашивать будет уже нечего, то младший брат, конечно, хмурится и ехидно спрашивает, не расфрендзонил ли Эшли ту несчастную «лучшую подругу».
Должна была по всем канонам повиснуть неловкая тишина, а мамка – строго спросить, где он таких слов понахватался, и батя – ещё пригрозить, что если услышит ещё раз, то оставит сегодня без компьютера.
Но этого нет, разве что мама советует сначала прожевать, а потом уже говорить, непонятно же ничего. И Эшли спокойно доедает свой завтрак.
Если бы новое сообщение не отвлекло.
«Да, если честно, жалко его было. Явно не в адеквате, я даже не знаю, был ли он под кайфом. Вроде и играл как всегда, так что не наслушаешься, и ебанутые на сцену не лезли, член его через штаны потрогать не пытались, а было видно, что всё это он делает через силу и вообще не с нами находится. Ещё там вроде как, по слухам, была его жена, за кулисами, её вроде как кто-то видел, но это вообще никак ему настроения не подняло».
И прежде чем Эшли дочитывает до конца это сообщение, в голове проносится только одно: он видит, как Том пишет предсмертную записку ручкой с красной пастой. С жалобами на весь этот бренный мир, что уже давно не получает кайфа от написания музыки, ему, мол, даже слушать её уже осточертело, и тем не менее его гложет чувство вины перед своими друзьями и фанатами, с которым он «не мог справиться».
И приписка внизу: «Боже. На хуй вас всех, панк жив!», и ручка рвёт на хер бумагу, и бросает её сверху, снова закурив.
Такое сильное, пробирающее до костей чувство он испытывает впервые. Мысли некие в голову не лезут ему, одно нескончаемое «Том, Том, Том», только вот ерунда это.
Всё, что ему нужно, – это не спокойно позавтракать и даже не отвлечь себя – банально не грустить, ведь даже когда ссорились с лучшей подругой, конечно, было не по себе, было обидно и одиноко, и в голове сразу же возникала идея, как лучше извиниться, даже если объективно виноваты оба.
Если начать с себя, зарыть топор войны, всё это не перестать в долгоиграющий конфликт, сразу же станет легче, но такого острого отчаянья, злости и желания попросту быть рядом с одним конкретным наркоманом, несмотря ни на что, и как-то насрать, есть у него жена или нет и любит ли он свою любовницу, не в этом смысле его интересует Том. В конце концов, Эшли класть на всю эту пошлую, плотскую любовь. Какая вульгарщина, Эшли выше этого, только тешит своё эго тем, что и тут успел побыть не таким, как все, – в этом они с братом похожи, только тот серьёзен.
У Эшли до этой минуты был исключительно сахарозаменитель, и пусть он хорош, дорог и не вызывает диабет, с настоящим сахаром он никогда не сравнится, и вот сейчас Эшли обжирается им до припадка.
«Ты пойдёшь, когда он поедет в следующий тур?»
«Даже не добавишь своё коронное “если он поедет”?»
И следом приходит вопрос, что же случилось с её Эшем.
На это ему ответить пока нечего, а из того, что он может напечатать, выбор и того меньше, так что отделывается простым: «Хочу вот сходить, если он к нам приедет. Или к тебе на крайняк». И тут же стирает последнее предложение за ненадобностью, незачем поднимать это старьё, про встречи эти. Ничего от них нет, кроме лишних, потраченных зазря нервов и неприятного осадка на весь день. Да и не о том сейчас думает, совсем не о том.
