Шуряков дал круг возле самой артиллерийской позиции, осадил. Пригнувшись к шероховатым рукояткам затыльника, Степан нажал спуск. Захлопотал «максим», играя золотыми блестками пламени. Видно было, как заметалась в темноте орудийная прислуга, как бежала пехота, выделенная для прикрытия батареи, и тоже гибла под свинцовым ливнем.
Марковские подразделения, собираясь в пятый раз атаковать красных, переполошились. У них за спиной внезапно смолкли пушки и разгорелась пулеметная трескотня.
Семенихин, находясь в передовой цепи своего полка, закричал:
— Братцы! Пора кончать разговор! — и пошел, прихрамывая, на желтые огоньки винтовочных выстрелов.
— Урррр-а! — поднимаясь из окопов, грянули советские батальоны.
Марковцы сначала отползали. Потом кинулись бежать, оставляя на поле боя оружие, санитарные двуколки, дымящиеся кухни с жирной бараниной.
К рассвету полк Семенихина занял село южнее Орлика. Командир и комиссар встретились в штабе на новой стоянке. У Степана была перевязана кисть правой руки, но выглядел он бодро и счастливо.
— Ранен? — нахмурился Семенихин.
— Шальная, понимаешь, задела… Да пустяки! Главное, с Халепским-то у них не все выдурилось!
— Не пустяки, — возразил командир. — Человек, лишенный правой руки, теряет девяносто девять процентов трудоспособности.
— Разве я ее потерял?
— На сегодня—да! И на завтра. А нам, брат, еще воевать да воевать..
И протянул комиссару только что полученный приказ: оставить село и двигаться на север, к железной дороге.
Степан побледнел. Вся тяжесть ночного напряжения; вдруг прилила откуда-то в его мышцы, в сердце, в кровь. Он сказал медленно, с передышкой:
— От-сту-пать?
— Белые прорвали наш фронт на стыке тринадцатой и четырнадцатой армий, — Семенихин развернул карту, отыскивая нужный пункт. — Эти стыки, будь они прокляты, всегда отличаются уязвимостью.
Он покрутил стрелку черного уса, отодвинул карту и добавил:
— Дело дрянь! Резерва у нас нет. А Деникин пустил в прорыв самую лучшую из своих дивизий — корниловскую. Вот мы и выравниваем линию.
Давно уже кончилась жатва в Черноземье, но продолжалась на полях военная страда. Красноармейцы забывали о горячей пище, отражая атаки белых, и кашеварам приходилось выливать в канаву прокисший суп. Все реже стреляла советская артиллерия из-за нехватки снарядов; пехотинцы берегли каждый патрон. Все гуще… вырастали на пройденных рубежах свежие холмики могил.
Тяжело было Степану смотреть, как села, хутора и бескрайние равнины оставлялись врагу. Часто задерживался он на пыльных дорогах, перетянутых голубыми нитями осенней паутины, кидал вокруг потемневшим взором — искал позицию, чтобы упереться и не отступать.
Но прорвавшиеся корниловцы нависали на левом фланге. Полк Семенихина нес потери от перекрестного огня и откатывался назад. День за днем белые расширяли брешь между тринадцатой и четырнадцатой армиями, сосредоточивая тут главные силы добровольцев Май-Маевского.
Деникин спешил доказать, что он — и только он! — может в короткий срок справиться с большевиками.
И Антанта поощряла его ретивость. Теперь она готовилась нанести решающий удар по Республике Советов с юга и не жалела средств для снабжения своего нового избранника. Королевство Великобритания прислало в Новороссийск пятьсот восемьдесят восемь орудий, двенадцать танков, два миллиона снарядов, миллион шестьсот тысяч ружейных патронов и двести пятьдесят тысяч комплектов обмундирования. Америка доставила сто тысяч винтовок, свыше трех миллионов патронов, триста девятнадцать тысяч семьсот пар сапог, сто восемьдесят восемь тысяч шерстяных фуфаек, двести тысяч простых фуфаек и столько же шинелей. В портах Севастополя и Новороссийска выгружались французские танки, аэропланы, грузовые машины и снаряжение.
Задушив революцию в Баварии и Венгрии, империалисты Старого и Нового света ухватились за конец мертвой петли, накинутой на свободную Русь. В это время английские газеты, воспроизводя речь Черчилля на съезде консервативной партии, писали:
«После сосредоточения всевозможных военных припасов вдоль всех границ Советской России начнется наступление на Москву армий четырнадцати государств. Это наступление должно начаться в конце августа или в начале сентября. По расчетам Черчилля, Петроград должен пасть в сентябре, а Москва — к рождеству».
Роковая петля вокруг Республики Советов день ото дня затягивалась все сильнее. Все ближе и ближе подступал злобный враг к сердцу страны.
