— Ммда-с… товарищ Жердев? Мы, кажется, раньше встречались, — снисходительно улыбнулся пергаментным лицом бывший губернский юрист.
Степан сказал негромко:
— Я очень хорошо помню вас, Енушкевич, по случаю перевода Клепикова и Гагарина в губернскую тюрьму. — Ах… ужасный случай, знаете…
— Ужасный потому, — перебил Степан, — что вы устроили им побег.
— Я? Позвольте…
— И номер с Халепским у вас похож, как две капли воды на тот ужасный случай.
Енушкевич открыл рот и молчал. Он часто дышал, наконец закашлялся и выбежал вон. Командир и комиссар слышали, как заурчала машина и помчалась по деревне.
— Что за дьявольщина? Какого снадобья ты, Жердев, насыпал этому гусю на хвост? — изумленно спросил Семенихин, ничего не поняв из последнего разговора.
— Не гусь, а гад, — поправил Степан. — Надо было арестовать — и к стенке!
— Ну, брат, попробуй арестуй. Мандат, подписанный главкомом; с большими полномочиями человек.
Степан не ответил. Он вспомнил слова Терехова: «Слыхал? Троцкий на трех поездах раскатывает…» Ему теперь стало ясно, что именно хотел сказать иваново-вознесенский большевик: «Троцкому нет дела до наших трудностей, до страданий народных, до армии, проливающей кровь!»
Степан мучился сомнением и тревогой, не зная, что Ленин в ту же ночь писал одному военному работнику:
«…я убеждаюсь, что наш РВСР работает плохо.
Успокаивать и успокаивать, это — плохая тактика. Выходит «игра в спокойствие».
А на деле у нас застой — почти развал… Ленин, как бы отзываясь из Кремля на волнение Степана, заключал:
«Видимо, наш РВС «командует», не интересуясь или не умея следить
Но Степан не знал тогда об этом письме Владимира Ильича, и ему тяжело было носить свои думы. А впереди — столько борьбы, столько сил и жертв потребует революция!
Степан вышел на улицу. Начинался рассвет. Тучи уползали за горизонт, обнажая свежую голубизну неба. За железной дорогой приглушенно стучали пулеметы. Грохнула пушка. Наступал обычный день войны,
У Николки было такое ощущение в это утро, словно ему предстояло совершить прыжок через пропасть. Сердце замирало при мысли о грозящей опасности и радовалось, что там, за железной дорогой, по которой курсировали белогвардейские бронепоезда, ждет его брат Степан.
Отряд занимал деревню Сергиевку на берегу узенькой, но глубокой речушки. Пехотные цепи лежали за околицей, обоз и пулеметные двуколки прижались к домам, укрываясь от смертоносного свиста и грохота стали. В самом центре деревни стояла снятая с передков батарея Алатырского конного полка; всюду под навесами, во дворах, в густом ракитнике были привязаны кавалерийские кони, а бойцы держали фронт на подступах к Сергиевке с юга.
Хотя перестрелка не затихала ни на минуту, однако белые не показывались. Там, за буграми, в низинах, скрытых от наблюдателей, шла какая-то подготовка.
— Ну, пузырь, нынче будет горячий денек, — сказал Севастьян, проверяя пулемет. Он пришел наводчиком в тот расчет, где Николка действовал вторым номером.
— Кашу бы ел дома, кто его неволил, — ворчливо отозвался ездовой Касьянов.
Николка молча протирал тряпкой пулемет, выравнивал заряженную ленту. Не связывался со стариком. Мимо, пригнувшись к луке седла, проскакал Бачурин.
Красноармейцы смотрели вслед разведчику, обменивались замечаниями:
— Куда это москвича леший понес?
— Покормить нас хочет белогвардейским завтраком.
— Еще ужин не кончился — видишь, пуляет-то как! — Эге, ребята, да ведь, и правда, вон за бугорком дымок… Кухня!
— Тебе ж говорят, дура.!
Бачурин исчез в складках местности, вынырнул на миг и снова скрылся за поворотом дороги, что вела вдоль речки к станции Кшень. Вероятно, кашевары заметили красного бойца слишком поздно. Они выскочили на паре лошадей с дымящейся кухней до половины ската и, бросив свое хозяйство, побежали в разные стороны, один, размахивая кнутом, другой — черпаком.
Красноармейцы приветствовали победу Бачурина возгласами одобрения:
— Вот так москвич! Оставил барчуков без еды!
— Да куда их занесло под самую деревню, кашеваров-то?
— Заблудились, поди, ночью…
— А может, ребята, нынче белые воевать откажутся не емши?
Жиденький смешок пробежал вдоль цепи.
В деревню шагом въехал Бачурин, ведя за повод лошадей, которые неохотно тянули дымящуюся кухню.
— Думал с Деникиным схватиться, а попал на каких-то мослов, — улыбался он, сверкая белыми зубами.
Несмотря на обстрел, красноармейцы окружили кухню, открыли котел, полный сварившейся баранины. Некоторые уже отвязывали от поясов неразлучные котелки, чтобы получить свою порцию. Но Терехов, стоявший на стогу сена с биноклем в руке, крикнул:
— По места-ам!
