— Мистер Боуллт, — едва владея собой, произнес Лауриц. — Я сделал все, что мог… Этот идиот Енушкевич слишком много потратил времени для своего турне по фронту. Пока он оформлял материалы на командно-политический состав, театр военных действий приблизился к центру, и я вынужден был снимать головы народным героям не в далекой степной глуши, а на глазах республиканского начальства. Кроме того, в погоне за количеством наш гастролер допустил изобличающую тенденциозность, предавая трибуналу летчика Братолюбова…
— А почему нельзя прикончить летчика, если он того стоит?
— Потому, мистер Боуллт, что человек умирает один раз. Братолюбов срочно, по заданию Ленина, сформировал летный отряд и принял активное участие в поражении корпуса Мамонтова под Воронежем. Там его машину подбили, и он совершил вынужденную посадку среди казачьих цепей. Чтобы спасти командира, на землю спустился второй советский аэроплан, но попал колесом в канаву и потерпел аварию. Казаки окружили летчиков. Пилоты зажгли машины и отстреливались до последнего патрона. Потом их растерзали донцы. Какой смысл после всего этого привлекать внимание к Братолюбову?
Боуллт выпустил борт шинели. Как бы подводя черту, быстро проговорил:
— Надо спешить! Надо смелее действовать у них за спиной! Троцкий вышел из игры… Я свяжу вас с другими лицами.
— Мистер Боуллт, — сказал Лауриц, прижатый в угол, — мне опасно продолжать здесь работу…
— Опасно! А разве найдется в вашем амплуа неопасное дело, барон?
И янки оскалил свои длинные зубы.
Шаг за шагом отходили советские войска по черным осенним склонам, по лесам и долинам рек Средне-Русской возвышенности. Горели деревни и города, через которые пробивался враг. Пали Фатеж и Малоархангельск, и в начале октября сражение завязалось на подступах к Орлу.
Опасения Семенихина, высказанные Степану в момент прорыва фронта о неспособности командования закрыть брешь, подтвердились. Выравнивание линий отдельными полками и дивизиями скоро превратилось в повальное отступление целых армий.
Фронт выгнулся огромной пятисоткилометровой дугой от Конотопа до Боброва. Деникин сосредоточил на нем превосходящие силы: сто двадцать тысяч штыков и сабель, шестьсот орудий, две тысячи четыреста пулеметов, броневые и летные части раздвигали границы генеральской диктатуры.
Но лучшие соединения белых — добровольцы Май-Маевского — были под Орлом. Именно здесь, на кратчайшем расстоянии к столице, пришелся форсируемый южными стратегами прорыв. Теперь сюда устремился весь «цветной» корпус Кутепова, прокладывая огнем и кровью путь на Москву.
Буржуазная пресса надрывалась победными сенсациями. Телеграфные агентства пяти континентов пели заупокойную большевикам.
И даже среди красных, особенно в штабах и тыловых управлениях, все чаще высказывалось сомнение, что можно противостоять сокрушительному натиску врага.
Полк Семенихина, измученный тяжелыми боями, занял позицию на правом берегу Оки. Позади темнели деревянные домики, сады и хозяйственные постройки орловского, предместья. А дальше из пасмурной синевы, где сливались полноводная Ока и тихий Орлик, глядел золотыми куполами церквей старый город—последняя твердыня фронта.
С железной дороги погромыхивали орудия «Стеньки Разина», и Жердев вспоминал Октябрева. Они давно не виделись, хотя и выручали друг друга в минуту смертельной опасности.
— Кому же взбрело в голову рыть окопы флангом к противнику? — говорил Семенихин, кидая сердитый взгляд через реку. — Степан Тимофеевич, обрати внимание!
Степан поднял бинокль. Окопы испещрили береговые скаты. Огибая плодово-ягодное хозяйство «Ботаника», они уходили через Кромское шоссе на север. Работы здесь были проделаны без учета местности и предстоящих задач.
— Одна из «неприступных» линий укрепленного района, — нахмурившись, отозвался Степан.
— Да, приступиться к ней совсем невозможно. Попробуй-ка занять наполненные жижей колодцы! Клянусь, без участия военспеца тут не обошлось.
После измены Халепского и пережитого страха за судьбу комиссара, приговоренного Троцким к расстрелу, у Семенихина создалось предубеждение против военных специалистов. Он стал придирчив и резок с людьми, опасаясь подлого удара в спину. Весь мужественный пыл его сердца, все внимание было сосредоточено на этом раскисшем черноземе, с которого нельзя отступать.
«Отступать? — будто перекликаясь мысленно с другом-командиром, думал Степан. — Нет, нельзя! Орел — ворота Москвы!»
