«Действительно, история как бы повторяет здесь народную драму, — думал Орджоникидзе, проходя по налитому сумраком ночи окопу и едва различая припавших к брустверу красноармейцев. — Но зато сейчас кровь льется во имя правды и свободы, о которых раньше лишь мечтал человек! Правда и свобода жили в сказках, песнях — от седой древности до наших дней. Однако ни разу еще люди не увидели их так близко, ни разу не почувствовали такой гордости и счастья в сердце своем! Это и есть залог победы!»
Орджоникидзе неотлучно находился в войсках, С той минуты, когда в его мозг запало подозрение, что фронтовые неудачи — дело рук злонамеренных обитателей высоких штабов, он сделался особенно зорким и настороженным. Он спал в автомобиле или на коне при переезде из части в часть, ел солдатскую пищу. В наступлении оберегал Ударную группу от вражеских ловушек, почему-то не учтенных авторами строгих оперативных приказов.
И хотя фронт продолжало лихорадить, Орджоникидзе не боялся кризиса. Ведь врага не только удалось остановить, но советские бойцы заставили его попятиться, вырвав из когтей город Кромы. А тем временем соседние армии пополнялись и приводили себя в порядок. Сто тридцать тысяч штыков, шестьсот орудий и три тысячи пулеметов преградили путь добровольцам белого юга.
Орджоникидзе уже видел завтрашний день: бегущие толпы — остатки «цветных» дивизий, брошенные на дорогах обозы, панику у врага. Не для завершения ли этой картины к Воронежу подтягивался конный корпус Буденного — против «Донской стрелы» Мамонтова и «волков» Шкуро?
— Что там случилось? — спросил Орджоникидзе командира штурмового полка, заслышав странные шорохи и голоса людей в лощине. — Противник зашевелился?
— Нет, Григорий Константинович, — это мужичок-подводчик улизнул от белых. Целый воз винтовок нам доставил — сто тридцать штук.
— Интересно!
Орджоникидзе плотнее застегнул шинель, надвинул глубоко на лоб фуражку и большими, по-кавказски легкими шагами направился в лощину. Командир полка шел следом, докладывая результаты предпринятой разведки. Это был рослый, немного замкнутый парень из рижских рыбаков, поднятый волной революции за храбрость и врожденный ум на новое поприще. Когда он во главе своих цепей брал приступом Кромы и увидел рядом члена Военного совета армии с винтовкой наперевес, простое сердце его, измученное сомнениями и тревогой, наполнилось братской привязанностью к мужественному грузину, которому приходилось вмешиваться и отменять распоряжения капризных рутинеров и замаскированных предателей, быть одновременно военачальником и солдатом.
— Перед нами, Григорий Константинович, происходит какая-то перегруппировка. К утру может начаться серьезное дело!
— Что за перегруппировка? Меняют потрепанные части? Усиливают свежими формированиями?
— Это не установлено…
— Плохо! А огневые средства? Пора нам добывать точные сведения! Надо перенимать опыт у таких следопытов, как Осип Суслов в седьмой дивизии. Тот с пустыми руками не возвращается из поиска.
И, прислушиваясь к подозрительной тишине, Орджоникидзе добавил:
— Дело может возобновиться не к утру, а в любую минуту!
Они подошли к худой, перевалившейся от усталости кляче, запряженной в телегу. Сбоку темнелась фигура крестьянина в зипуне, с заиндевелой бородой.
— Здравствуй, дед, — сказал Орджоникидзе,
— Доброго вам здоровья, сынки, — глухо отозвался простуженный голос. — Нельзя мне, служивые люди, притулиться чуток возле той избенки? Глядишь, потише будет…
— Сделай милость, поезжай. Да зайди в избу — обогрейся!
— Спаси вас христос на добром слове! Но-о, Машка, трогай!..
Кляча дернула, обледенелые колеса завизжали, и воз двинулся к одной из крайних хижин кромского предместья. Орджоникидзе и командир полка опередили крестьянина и вошли в помещение, покинутое жильцами. Сейчас тут находился пункт медицинской помощи.
Пожилой фельдшер с нахмуренно-казенным лицом и два молодых санитара встали при виде начальства.
— Раненые есть? — спросил Орджоникидзе.
— Никак нет, товарищ член Военного совета, — вытягиваясь, заученным старо-казарменным речитативом докладывал фельдшер. — Убитых погребли согласно воинского распорядка… Тяжелораненые отправлены в лазарет! Двое — с контузией и легкой пулевой раной — вернулись в строй! И Мартына тоже, — он посмотрел на командира полка и невольно вздохнул: —… тоже погребли…
Мартын был земляком командира полка и другом детства. Час тому назад, отбивая контратаку, он перехватил на лету вражескую гранату, чтобы вернуть обратно… Граната разорвалась в руке, и его изуродованное тело унесли санитары.
Все постояли молча, отдавая долг чести, мысленно прощаясь с боевым товарищем. Затем Орджоникидзе снял ремень с тяжелой кобурой маузера, расстегнул крючки шинели, повесил на гвоздь фуражку. В зачесанной над выпуклым лбом шевелюре и пушистых усах белела спутница человеческих страданий — седина.
— Чаек найдется?
— Так точно!
