От реки Кромы громыхнула советская артиллерия. Из-за маленьких домиков предместья выходила колонна штурмового полка. Она двигалась быстро, привычная к маршам и стремительным атакам.
Орджоникидзе слез с коня и отдал повод подскочившему бойцу. Он с улыбкой кивнул знакомому командиру, славному парню из рижских рыбаков.
— Сняли тебя, друг, с насиженного места? Ничего, тут по нашей ухватке всего дела на копейку… Потом вернешься доколачивать «дроздов»!
— А мне, Григорий Константинович, хоть на копейку, хоть на рубль — только бы не зря работать, — отозвался здоровяк, любуясь своими батальонами, что быстро, четко, на ходу выстраивались в боевой порядок.
Комбриг дожидался, пока штурмовики поравняются со стрелками отдельной бригады; затем указал на приближающиеся цепи горчично-бурой пехоты:
— Впере-о-од! Вдарим, братцы, по барчукам-корниловцам!
Задрожала мерзлая земля, засвистел ветер. Рывок с бешеной пальбой, с криком — и тотчас нахлынула мертвая тишина… Когда отнесло дымовую завесу, на поле уже все изменилось: тысячи людей, сбитые в кучи, осатанело взмахивали штыками и прикладами… Казалось, не было в мире силы, способной отделить в этом кипящем муравейнике врагов от друзей… Глухие удары, звон металла, слились в одно целое.
Белые кинули из ближайшего тыла резервный батальон в сопровождении броневиков. Дверца одного броневика поминутно открывалась, и сытый, холеный полковник, высовываясь, отдавал приказания через ординарца в черной кожанке:
— Товарищи, смотрите… кубанцы! — закричал санитар, который недавно так поспешно удирал от неприятеля.
Справа — долиной реки Ицки — во фланг корниловцам летела черной тучей кавалерия. Будто молнии, среди крылатых бурок мелькали алые концы башлыков и донышки папах.
Червонные казаки скрылись за молодым дубняком и вымахнули на равнину, где продолжалась рукопашная. Звучно дышали скачущие кони. Играли холодной сталью клинки.
Белые не выдержали… Толпясь, побежали назад, не обращая внимания на ругань и угрозы начальства из открытого броневика.
— Ото куркуль собрался до моей саблюки, — Безбородко пустил Серого во весь опор за быстроногим ординарцем в кожанке. С первого взгляда станичник признал в нем Ефима Бритяка.
Ефим выстрелил. Но маузер дрожал в его руке, и в следующий миг Безбородко взвился над предателем, как огненный вихрь. Ефим споткнулся и упал, ощутив холод ужаса от певучего клинка и острую боль в лопатке…
Пользуясь замешательством противника, красноармейские цепи выравнивались и шли вперед.
«И здесь у них не выгорело», — думал Орджоникидзе, возбужденный счастливым исходом ратного дня.
Вчера еще заботливый еж носил «а своих острых иглах радужно-звонкую листву для постели. Еще ворковали на дубовой сушине, запоздав с отлетом, лесные голуби-клинтухи. Краснели нарядные мухоморы возле еловых зарослей, так и напрашиваясь в лукошко вместо спрятавшегося под лапником буровато-кряжистого боровичка…
А сегодня — кругом бело и тихо. Ночью подкралась снеговая туча, запорошила землю, кинула пышные уборы на деревья и кусты.
Зима!
Быть может, через два-три дня улыбнется из пасмурной выси солнышко и опять обнажит черные бугры, уснувшие ветки, мшистые пни, муравьиные кочки глухой дубравы… Но это — не осень, ей нет возврата! Другой хозяин обходит добытые в суровой борьбе владения, примеривается к ним, чтобы осесть прочно и властно, с пением морозных скрипок и пальбой речного льда.
И партизаны бодрее почувствовали себя, выстраиваясь на хрустящем, ярко-сыпучем ковре поляны, где не успели отпечатать следа ни птица, ни зверь. Тешила глаз свежесть и новизна природы. Легко дышала грудь.
Однако не в смене лесной красы таилась причина лагерного возбуждения. Причина была иная: партизаны готовились к делу! Хотя отряд не знакомили с планом операции, — он до поры до времени составлял тайну узкого круга командиров, — все жили боевым задором предстоящей схватки. Разве трудно смекнуть о намерении начальства, если приходится вскакивать по тревоге, часами лазать с обрыва на обрыв и отбивать воображаемые атаки?
Встряхнулись люди! Словно и не гостило здесь уныние, скука, печаль-тоска по домашнему теплу…. В лицах появилось нечто орлиное.
Учились методично и строго, как настоящие солдаты. Любуясь натиском зимы, славили твердым шагом, смелым взглядом эту первозданную чистоту мира. Сейчас гордились партизаны близостью к звериной тропе и птичьей песне, предпочитая умереть на свободе, чем жить в кабале.
Настя прошла перед строем, оглядывая рыжие зипуны, ватные пиджаки и дубленые тулупы.
— Маскировка плохая. Раньше по чернодолу мы еще применялись к местности, а сейчас в таком облачении долго не навоюешь.
— Что ж, товарищ командир, — весело подал голос Чайник с левого фланга, — прикажешь снять одежду и в исподнем ходить?
Настя не ответила на шутку, думая о чем-то несравненно большем и важном. Повернулась лицом к железной дороге. Тайные искорки зажглись в недоступной лазури ее глаз.
