Для молодости нет ничего страшнее, как заключение в четырех стенах. Для красоты нет ничего пагубнее, чем отсутствие солнечного света и хорошей еды.
Но я не жалуюсь на отсутствие удобств. Раз в неделю мне приносят газеты и я могу читать, забываясь за городскими новостями. Обо мне пишут. Одни пишут, что я растлил малолетнего сына, что я преступник и негодяй. Другие выражают сочувствие. Третьи негодуют, почему же меня все-таки не казнили. Я стараюсь не придавать этому внимание, потому что пока я жду от тебя письма, я выдержу все.
Мне не разрешается писать письма, но я так орал, что охранники смилостивились надо мной и принесли бумагу и чернила. Я могу отправить только одно письмо. И я пишу его не Уильяму, ни Лиаму. А тебе, Гарри.
Я хочу, чтобы ты знал, Гарри: пока я верю в то, что ты неосознанно предал меня, я смогу жить, я смогу вытерпеть все, и все простить тебе за одно единственное твое письмо, где ты все мне объяснишь. Я верю, что в мире нет ни единой ситуации, которую нельзя было бы оправдать и объяснить.
Напиши мне; я знаю все из тех же газет, что у Лиама тоже проблемы с властями, и вот уже несколько месяцев его не пускают ко мне. Наше имя опозорено, фамильная честь окружена черным ореолом, но я прошу тебя, брось свои дела и напиши мне.
Я буду ждать, Гарри, буду ждать возможности тебя простить. И тогда я смогу выдержать это вечное заключение.
Боже мой, какое страшное слово – вечность! – когда оно касается человеческой жизни.
Помни, что я не жалею о своей любви. Если бы у меня был еще один шанс прожить заново свою жизнь, я бы поступил точно так же. Если ты сможешь связаться с Уильямом – передай ему это, пока он еще меня помнит. Ведь у юности такая короткая память.
Я любил Уильяма, и люблю, и буду любить его только за то, что ради него и за него я вынужден претерпевать такие муки, я люблю его, как любят все самое красивое и прекрасное в этой жизни. Как любят солнце, как любят радугу, как любят детский смех, как любят нежные объятия и самую красивую, прекрасную музыку. Заберите это все у меня – и моя жизнь потеряет краски, станет пустой, обыденной, мрачной жизнью, подобной тюремной камере – такая же неприметная, давящая, не дающая дышать полной грудью и обрушивающая тяжелые камни мне на голову за робкую попытку улыбнуться. Но все же, я буду жить.
Но ведь я люблю и тебя, Гарри. Я люблю тебя, как саму Жизнь, со всеми ее красками и черными пятнами. И если ты исчезнешь из моей жизни, что тогда мне останется?..
Я жду твое письмо, жду хотя бы одного короткого слова «Прости», жду хотя бы какого-либо знака, свидетельствующего о том, что все это было проделкой, жестокой проделкой судьбы!..
И если я заслужил звание преступника только за свою любовь – то я самый ужасный, подлый, страшный, мерзкий Преступник!
Я жду тебя. Передавай от меня приветы Лиаму и снеси отцу и Найлу цветы от меня.
Я всегда любил тебя сильнее Уильяма, и посему святость моей любви не позволила мне даже коснуться тебя!..
Остаюсь искренним твоим кузеном,
Луи Томлинсон.
На это письмо Луи так и не получил ответа.
Комментарий к 25.
такая вот маленькая тайна Луи.
Он любил Уильяма, потому что он был похож на Гарри, в нем он нашел то, чего хотел найти в своем кузене С:
========== ЭПИЛОГ. ==========
Когда я прочел письмо и утер несколько непрошенных слез, я попросил мистера Шеннона пройтись со мной по тем местам, о которых он рассказывал. Он долгое время не хотел соглашаться, объясняя это тем, что на улице довольно холодно, а я только недавно пришел в себя после болезни, а мой организм еще слаб. Но я был настойчив, и старик уступил.
Подождав, пока я, слабыми после болезни руками, оделся, он взял меня под локоть, и мы вышли на улицу.
Погода в Йоркшире была сырой и холодной, снега, казалось, нападало еще больше, чем в день моего прибытия.
Мы вышли из дома и молча двинулись по дорожке. Я чувствовал, что сам прекрасно знаю. Куда идти, ноги несли меня сами. Я никогда до этого не был в Йоркшире, но после не единожды навестил эту местность. И всегда, приезжая сюда, я кладу на могилу Найла Хорана цветы, в память о доблестном, храбром сердце.
Надпись на его могильном камне тронула меня до глубины души:
«Здесь покоится тело лорда Найла Джеймса Хорана.
1782-1803».
Ему было всего двадцать один год…
Мы прошли мимо Стэнфордской больницы, и на какое-то мгновение мне показалось, что сквозь маленькое, зарешеченное окно почти под самой крышей башни мелькнуло лицо обезумевшего лорда Луи Томлинсона. Но я потряс головой и видение исчезло, а смертельный холод, предсмертные крики заключенных все еще раздирали меня изнутри.
Мы прошли оживленной тропой, и никто не посмотрел на меня. Я бы всего лишь туристом, путешественником, не вызывающим ровным счетом никакого внимания.
Когда мы подошли к замку Стайлсов, мистер Шеннон остался в стороне.
- Вы можете зайти внутрь, если захотите, мистер Малик. Это теперь сродни музею. Но я туда ни ногой. Я подожду Вас здесь.
И с этими словами он привалился плечом к большому дубу, достал свою трубку и закурил.
Я не мог противиться искушению и пошел к дому.
