— Да. — Дайабло помолчал, улыбаясь. — Нехорошо, что вы не можете остаться и выпить с нами кофе. Я получил удовольствие от нашей беседы. Она напоминает мне ту беседу с Дэнни в тот полдень, когда я угощал его горячим какао. Вы помните о том, как я угощал его горячим какао, и в тот же самый вечер двенадцать парней избили его. — Улыбка Дайабла стала шире.
Они посмотрели друг другу в глаза. Хэнк ничего не ответил и не спеша вышел из кондитерского магазина.
Вдогонку ему, все еще улыбаясь, Дайабло сказал:
— До встречи, мистер Белл.
Как только Хэнк вернулся, к нему в кабинет вошел Холмз.
— Как дела? — спросил он.
— Прекрасно, — ответил Хэнк.
— У меня есть кое-что для тебя. Хочешь послушать?
— Я предпочел бы, чтобы нам принесли какие-нибудь бутерброды в кабинет. Меню в одном из ящиков стола.
Пока Хэнк снимал пиджак, закатывал рукава и расслаблял галстук. Холмз нашел меню.
— Я возьму бутерброд с ветчиной и шоколадный коктейль, — сказал Хэнк.
Холмз утвердительно кивнул и начал набирать номер телефона.
— Как я понимаю, нескольким полицейским поручено следить за твоим домом. Что случилось?
— На днях я получил письмо с угрозой. Я не хочу, чтобы моя семья стала объектом мести.
— М-м, — промолвил Холмз и заказал бутерброды. Повесив трубку, он спросил:
— Узнал что-нибудь новенькое от матери мальчишки?
— Нет. Но я получил подтверждение одному факту, о котором она мне говорила. Дэнни Ди Пэйс действительно не был членом банды.
— Это мало ему поможет.
— По каким-то своим собственным соображениям Денни Ди Пэйс предпочитал считать себя обособленным, хотя и принимал участие в деятельности банды, и по существу был ее членом.
— Понимаю. Как ты полагаешь, какой будет линия защиты?
— Для Ридона и Ди Пэйса они постараются найти оправдательную причину для убийства. Для Апосто — установить умственную неполноценность.
— Ты готов бороться с ними?
— Что касается самообороны, то мы все еще не разыскали нож, который, как предполагается, выхватил Моррез, хотя его слепота, казалось бы, исключает версию о том, что он напал первым. Апосто надо обследовать в госпитале «Белльвью». Ты организуешь это?
— Буду рад это сделать. Какой твой следующий шаг?
— Завтра я пойду в испанский Гарлем. Хочу напасть на след ножа Морреза. Если защитники собираются использовать его в деле, то я должен быть к этому готов. Что ты хотел мне сказать?
— Прежде всего — судить будет Самалсон.
— Да?
— Я знал, что ты удивишься. Защита подняла шум по этому поводу. Она заявила: он твой друг, и ты учился у него в университете, и он предрасположен к тебе...
— Чепуха.
— Разумеется. Но это не помешало им просить перенести слушание дела в другой судебный округ.
— Это, должно быть, очень хорошо настроило Абе.
— Абе Самалсон — самый справедливый судья, который когда-либо у нас был. Короче говоря, Самалсон отклонил это прошение защиты.
— Молодец Самалсон.
— Это их не остановило. Они продолжали настаивать на перенесении дела, заявляя, что местная пресса сделала ряд предвзятых заявлений, вызвав враждебность населения к подсудимым. Абе и здесь послал их к черту. Он сразу же раскусил, почему они на этом настаивали: это была еще одна — третья по счету — попытка выиграть время. Первая попытка заключалась в том, что они выступили с ходатайством позволить им изучить протокол большого жюри на том основании, что оно выдвинуло свое обвинение, якобы, без достаточных юридических доказательств. Это ходатайство было отклонено. Вторая попытка сводилась к тому, что они затребовали документ, конкретно удостоверяющий свидетелей и дающий описание места преступления и рода оружия, но на этом они выиграли только неделю. Суд все равно назначен на следующий месяц, и слушать дело будет Самалсон. Ты доволен?
— Да. Мне нравится Абе, он хороший человек.
На столе Хэнка зазвонил телефон. Он снял трубку.
— Да?
— Хэнк, это Дэйв, дежурный. Здесь двое людей спрашивают тебя. У одного — картонка с едой.
— А кто другой?
— Парень по имени Бертон. Репортер.
— Скажи ему, мы собираемся перекусить. Если его устроит, что я буду бормотать, жуя бутерброд, пожалуйста, пусть входит. И пропусти человека с картонкой, я умираю с голоду.
Разносчик и Майк Бартон вошли в кабинет одновременно. Бартон был высоким, плечистым, с широкой грудью и скорее походил на водителя грузовика, чем на репортера. У него были толстые губы, внимание к ним привлекали густые черные усики, которые выглядели словно пятно типографской краски под носом. Войдя, он тут же протянул руку.
— Мистер Белл? — спросил он.
— Здравствуйте, — сказал Хэнк и пожал ему руку. — Ефраим Холмз, начальник бюро. Ефраим, мистер Бартон.
— Мы знакомы, — сухо сказал Холмз.
— Что у вас на уме, мистер Бартон? — спросил Хэнк.
— Хороший вопрос, — улыбаясь, ответил Бартон. Когда он улыбался, его зубы на фоне черных усиков сверкали белизной, а его темнокарие глаза на широком лице, казалось, светились острыми лучиками.
— Что на уме у всех в эти дни? — продолжал Бартон.
Хэнк развернул свой бутерброд и начал жевать.
— Ну, я не правомочен говорить за всех. Только за себя.
— А что у вас на уме? — спросил Бартон.
— Дело Морреза.
