Он тогда не шутил. Молох вообще никогда не шутил. И выполнял всё, что обещал. Всегда.
Как бы тщательно я ни заметала следы, куда бы ни уезжала, но где-то в глубине души я всегда знала, что однажды мы встретимся. Что он вернётся по мою душу. По мою и Еськину.
Наверное, странно после такого-то предательства, но я ни разу не задумалась о том, чтобы сделать аборт. Когда узнала, что беременна, Молох уже отправился по этапу. Всё произошло настолько быстро, что я даже опомниться не успела. А потом была затяжная депрессия. Страшная своей необратимостью мысль, что я продала того, без кого сердце не хотело биться, буквально пожирала меня днём и ночью, не оставляя в покое ни на минуту.
Я помню тот день. Тест в дрожащих пальцах и солёные, разъедающие кожу слёзы. Как ревела, лежа на кафельном полу ванной, и звала его. Потом долгие месяцы становления, «выздоровления», как называла тот жуткий период психолог. Эта тупая баба думала, что лечит меня от депрессии, вызванной насилием со стороны бывшего любовника. Второй психолог, уже мужчина, заявил мне, что это зависимость. Что-то вроде алкоголизма или наркомании. Я тогда впервые услышала термин «Стокгольмский синдром». Такой же была и моя легенда на суде. И я, глядя ему в глаза, произнесла это вслух. Что он удерживал меня силой рядом с собой, что запугивал, избивал и насиловал. Что я была вынуждена наблюдать за тем, как он убивает людей.
Я лгала. На самом деле я знала, что он убийца почти с самого начала. Знала и принимала это. Потому что роднее него не было никого. И даже если бы кто-то был, я всё равно не отказалась бы от него. Так я думала до того дня, когда всё изменилось.
Я находилась под программой защиты свидетелей, но на самом деле защищать нужно было не меня от него. А его от меня и так называемого друга. Смешно и грустно одновременно, самым страшным чудовищем оказался не киллер, а его «жертва».
К слову, психологи, которые менялись каждый год, мне не помогли. Может, потому что они лечили меня не от того. А может, потому что такое не лечится. Можно заглушить физическую боль, если тебе вдруг отрезали палец. Можно выпить гору седативных, если тебя бросил парень. Но невозможно — слышите? — невозможно заглушить голос своей совести. Нельзя стереть вину из сердца, где она оставила обуглившуюся рану. Нельзя вынуть из себя выгоревшую душу и поменять её на новую, чистенькую, не измазанную в этой грязи.
А потом появилась она. Моё маленькое солнышко. Мой свет в конце длинного, тёмного, непроглядного тоннеля. Она родилась, и я снова начала дышать. Я не забыла о том, что сделала. Не забыла Молоха. Но снова захотела жить. И смогла. Смогла встать с переломанными костями и поковылять дальше.
Пойду ли я на это ещё раз? Да ни за что. Не потому, что боюсь Молоха. О, нет. Страх перед ним уже впитался в мои вены. Я с ним сроднилась, срослась за годы самокопания и ужаса перед возвращением Елисея.
Но участвовать в их грязных, поганых играх больше не стану.
— Я могу подумать? — поднимаю голову, вонзаюсь в него взглядом.
— Ну подумай. Только пока ты думаешь, придётся посидеть в этой не особо уютной клетке. Мы здесь иногда разбуянившихся шалав закрываем, чтоб в чувство привести, — осматривает клетку с деловым видом. — Не совсем апартаменты, но пребывание здесь делает баб более сговорчивыми. Так что не обессудь.
Разворачивается и уходит, а я понимаю, что сглупила. Нужно было сразу согласиться. Теперь будут ломать. Я-то выдержу. Но если они доберутся до Еськи и начнут давить через неё? Тогда точно свихнусь.
— Я ни разу за десять лет не произносила его имя. Даже в своей голове, — Иван останавливается, чуть поворачивает голову в сторону, прислушиваясь. — Я считала, что не имею права его произносить. Это было неким наказанием, которое я сама себе придумала, — хмыкаю. — Ну, так мне сказал один психотерапевт, во время сеанса у которой я не смогла назвать имя Молохова. Словно барьер какой-то или ступор… Я столько раз стояла перед зеркалом и пыталась, силилась произнести его. Это же так просто, да? Назвать имя. Но у меня не получалось. А потом я испугалась, что забуду его. И назвала дочь Есенией. Чтобы помнить имя того, кто однажды придёт и убьёт меня.
Он повернулся, улыбка исчезла. Сделал шаг к решётке, прищурился.
— Такая интимная подробность, хм… Зачем ты рассказала её мне?
— А затем, чтобы ты запомнил имя того, кто однажды придёт и убьёт тебя. Тебя и твоего брата.
