Я же теперь держал на руках огромную девочку, весившую все десять килограмм и едва ли походившую на только рождённого младенца, скорее на годовалого или даже двухгодовалого ребёнка. Выглядела она скорее как маленькая Памперо, будучи козочкой, рептильных черт в ней было не так уж и много: раздвоенный язык, специфичные рожки, да "драконьи глаза". Малышка удивлённо осматривалась ими по сторонам и не обронила ни слезинки, ни крика.
Либеччо подошёл поближе и тоже удивлённо смотрел на "новорожденную":
– Так вот какой у нас губитель мира... Что будем делать теперь?
– Понятия не имею, – сказал я, – Пиники нам не помощник и не противник. А вот её ребёнок...
– Бафомет, – напомнил волк имя, выбранное Пиники, думавшей, что родится мальчик.
– Ладно, пусть будет "Бафомет". В любом случае она теперь наша маленькая проблема. Полагаю, решим, что с ней сделать, когда встретимся с нашими друзьями перед битвой с Венегом. А пока придётся о ней позаботиться нам... – я взглянул на Зефира, всё ещё в ярости колотившего камни, – И о нём тоже. Он ещё не скоро всё это переживёт...
Запретный остров Ниихау, Резиденция Либеччо и Санта-Анны, 27 марта 1951
Как тьма не может настигнуть тебя лишь частично, так и плохие вещи случаются все и сразу. При чём, обычно это происходит в те дни, когда этого ждёшь меньше всего. Разбереженная рана начинает кровоточить в самый неподходящий момент, например, во время столь давно ожидаемого отдыха.
Мы с Таянной прекрасно проводили время в нашей летней резиденции, расположившись на одном из уединённых пляжей. Она активно натирала себя кремом от загара. Я любовался её прекрасным телом, каждым его изящным изгибом. Не с животным желанием, нет.
Сладострастия я не испытывал уже очень и очень давно. Да и близости у нас с пумой не было много-много лет. Мне этого не хотелось, да и ей, полагаю, тоже. А вот чисто эстетически она мне всё ещё очень нравилась.
Наблюдая её не тронутое временем тело, я раз за разом невольно вспоминал тот первый раз, когда мы остались только вдвоём. Это было первое моё радостное воспоминание. Это лучшее, что со мной когда-либо случалось. До этого меня никто и никогда не любил. Я и не верил, что кто-то и когда-то может быть ко мне столь близок. Но Таянна... Таянна изменила мою жизнь, дала мне силу и волю.
И теперь я мог вечность наблюдать её, как живую статую. Во всей её красоте и наготе. Сколько бы она ни ранила меня своими действиями и словами, главным для меня было то, что она оставалась рядом. Что это я ей нужен, что я необходим. Исключительно необходим! Ведь если я вдруг стану не нужен ей, я умру и для самого себя.
Будто бы желая в очередной раз сделать мне больно своими словами, она сказала, ложась на мягкий и горячий песок:
– Либи, скажи, чем бы ты занялся, если бы я ушла к другому?
– Я бы этого "другого" нашёл бы и придушил.
– А если бы он... оказался сильнее тебя? Не кажется ли тебе такая смерть исключительно собачьей: "Умер, пытаясь вернуть свою женщину из лап, в которые она сама пошла". По мне так, это позор да и только.
– Что... Что именно ты хочешь мне этим сказать?
– Что ты пёс, Либи. И любишь ты исключительно по-собачьи.
– Когда-то именно такая любовь тебе и нравилась...
– А теперь мне надоело. Я уже начала присматривать себе отличную новую игрушку взамен тебя.
– За семь сотен веков ты пока так никого и не нашла. А тех, кого всё-таки находила, мне приходилось убивать. Что сейчас поменяется?
– А если я тебе скажу, что это кое-кто из Общества? И он точно сильнее тебя. Что ты умеешь, кроме как переделывать одно вещество в другое? Кто угодно в обществе сможет тебя победить...
– Без моих сил у остальных не было бы бессмертия.
– Без МОИХ сил у них не было бы бессмертия, ты всего лишь посредник, Либи. Знаешь, когда я от тебя уйду и ты окажешься бесполезным... – она внезапно смягчила тон, – Пожалуйста, найди себе занятие полезнее того, чтобы бегать за мной.
– Это всё что я умею...
– Как и все собаки.
Вдруг наш покой нарушил слуга-гаваец, вынырнувший из ближайших зарослей. Он был несколько взъерошен и растрёпан, говорил быстро и рвано:
– Сэр... Либеччо... Там, того. Господин один ищет вас. Он только прилетел... В общем...
– Я понял, – сказал я, – Веди.
Я встал с лежака и направился в заросли, вслед за слугой. Мы шли по узкой тропинке средь пальм и кустарников довольно долго, пока наконец не вышли к большой и открытой вертолётной площадке. На ней громоздился серебристый Сикорский "Чиксау", около которого стоял слишком хорошо знакомый мне тилацин.
– Либи! – Австер приветственно раскинул лапы в стороны, – Сколько лет, сколько зим?
– Слишком мало.
– Да ты сам не свой, mate!
– Настроение так себе... На кой чёрт ты прилетел в мой отпуск?!
– Я прилетел ни к тебе, а к нашей дорогой пуме.
– Зачем?
– Поворковать вдвоём у тебя на глазах!
В ярости я припёр его к корпусу вертолёта, подняв хилое тело тилацина над землёй. Я крепко держал его за ворот двумя руками, но его, кажется, это не сильно тревожило: