«Помру я без нее», – подумал снова. Отец хоть пожил с мамой, а ему… Что – ему? Ночи.
Им лет по двенадцать было, когда однажды летней ночью немец как всегда, без надежд и ожиданий, принес конфету, положил ее на подоконник открытого Марусиного окна и уже хотел рвануть прочь, потому что наивно верил, что Маруся не догадывается, кто из ночи в ночь столько лет таскает ей сладости, как из открытого окна выглянула девочка. Немец убежал бы, но на тонкой шее в лунном свете увидел коралловое намысто и отчего-то замер, как последний дурак, заморгал, только и успел за вишню во дворе спрятаться.
– Немец… Это ты? – услышал тихий шепот от окна.
«Ну все. Задразнит!» – испугался и таки собрался бежать, однако ноги сами понесли к окну.
– Привет, Маруська, – буркнул, очки поправил. – А я вот на ставок иду… За рыбой… Дай, думаю, по дороге вишен натрясу у Маруськи. У вас вишни немаленькие, – и умолк. – А ты почему не спишь? Спи уже. Вон ночь на дворе.
– Известно, что ночь, – шепчет. – А ночью девушку звезда согревает…
– Как это? – не понял.
– Полезай в окно, – приказала.
– Зачем? – испугался.
– Потому что одна девушка на звезду смотрит и все, другая к ней тянется, а третья к себе манит…
Степка залез в комнату, от страха и непонятного волнения присел под окном. Маруся присела рядом и прошептала:
– Вот, немец, смотри мне! Если на другую глянешь – так все твои конфеты тебе прямо в рожу полетят.
– Да не гляну, – смутился.
– Клянись!
– Чтоб меня на куски разорвало!
– Что это за клятва такая дурная?
– Сама ты дурная! У меня маму гранатой разорвало.
– Ладно. Пусть тебя разорвет на куски! – согласилась.
– Не разорвет, – заволновался, очки снял, дышит на стекло, чтоб видеть лучше, а дело не в стекле, видимо. Встал. – Так я пойду?
Маруся что-то там себе покумекала, напротив немца стала, глаза закрыла.
– Можешь поцеловать. Но только раз.
– Хорошо, – растерялся, губы вытянул, Марусиной щеки едва коснулся, отшатнулся.
Девочка глаза открыла, брови сердито сдвинула, мол, что же ты делаешь, дурачок?!
– Теперь я, – серьезно.
Плечиком повела, подбородок – выше, к немцу потянулась и просто в губы – цем! Поцеловала и уста не отняла. В Степкиной голове – десять звонарей и дударь с дудкой, да все вместе – как заиграли! И мир перевернулся. Руками пошевелил… На месте. Не отняло. Вздрогнул, Марусю обнял, уста близкие целует, как может, а одного только хочется – бежать за тридевять земель, спрятаться ото всех, и от Маруси – тоже, и плакать от неожиданного и невероятного счастья.
Маруся Степку за плечи взяла, отодвинула.
– Хватит… Теперь уходи…
– Маруська, я тебя люблю, – прошептал отчаянно.
– Смотри мне! Люби! – приказала.
В соседней комнатке во сне вздохнула Орыся. Немец перепугался до смерти и выскочил в окно. Сколько раз позднее он вот так прыгал в ночную темень Марусиного двора? И не припомнить теперь.
Когда немцу исполнилось четырнадцать, калека Григорий слег и уже не поднялся. За жизнь не цеплялся, но умирал тяжело, словно чьи-то грехи отрабатывал. Хрипел на кровати у окна и все звал Ксанку. Ракитнянские бабы взяли его под свою опеку, гнали Степку из дома, мол, не рви душу, бедолага, все равно не поможешь, но немец все сидел около отца как привязанный вплоть до того позднего вечера, когда Григорий вдруг открыл глаза и прошептал тихо и четко:
– Сходи… К рыбке… своей…
– А и то, – подхватили бабы, предчувствуя близкий конец. – Сходи, Степа, на ставок… Чего в хате сидеть? Рыбы наловишь, отца порадуешь…
Сколько раз после смерти отца Степка все думал и думал над его последними словами и никак не мог понять их скрытого смысла, потому что не мог знать калека про Марусю. Никто не знал.
– Хорошо… Пойду… – встал.
Тетку Орысю увидел у дверей, смутился, голову опустил:
– Я быстро…
Луна тревожила черную ночь холодным белым сиянием, гасила звезды, касалась верхушек деревьев и крыш, и казалось, звезды померкнут, деревья и крыши сейчас запылают таким же белым холодным пламенем, станут пеплом и навеки растают, оставляя властвовать в бескрайней тьме только это холодное жестокое светило.
Степка дошел до сиреневого куста, увидел в открытом окне силуэт – бледные до голубизны голые руки, плечи… И намысто – аж черное в лунном свете. Вздохнул горько и впервые пошел к Марусиному окну не прячась. Заскочил в комнату, упал на пол под окном, прошептал:
– Маруся… У меня отец так сильно болеет… А если помрет?
– Выздоровеет. – Маруся присела рядышком, прижалась к немцу.
– А вдруг помрет?.. Меня ж тогда… в интернат… от тебя…
– Нет!
Со двора послышались шаги. Степка напрягся, на Марусю испуганно зыркнул.
– Замри… – прошептала, к окну стала. – Мама?
К окну подошла заплаканная Орыся.
– Гришка Барбуляк помер, – сказала.
Маруся замерла. В комнатке под окном в ее ногу вцепился Степка Барбуляк, сжал судорожно челюсти, чтобы не закричать.
– Я к Старостенко… – всхлипнула Орыся. – Сообщить… А ты, доченька, беги к бабе Чудихе… Скажи, пусть идет к Барбуляковой хате да хоть какую-то молитву над покойным прочитает…
– Не пойду…
Орыся зыркнула на дочку удивленно.
– Э, девка! Не время фокусы показывать. У людей горе…
