– Да нет никакого секрета, Татьянка. И сама не знаю, откуда берутся… Может, дети шалят. Все время кто-то Марусе на окно конфеты кладет, а она у меня к сладостям – не очень. В коробку сложила, а я вот понемногу беру… – остановилась. На белую, как те пеленки, библиотекаршу глянула с тревогой. – Что с тобой, Татьянка? Отчего расстроилась?
Библиотекарша дернулась было к Орысе, чтоб «Кара-кум» ей в лицо швырнуть… «Э, нет, – опомнилась. – При чем тут тетка? Я этот «Кара-кум» мужу покажу… Пусть скажет… Пусть скажет мне, как тот…» Едва слезами не умылась.
– Да что с тобой, дочка? – заволновалась Орыся. – Дай помогу дитя донести, а то побелела. Еще упустишь.
– Спасибо, тетя Орыся. Голова закружилась. Уже… Уже прошло. – И бегом по улице.
В Барбулякову хату прибежала, маленькую Ларку в люльку уложила и благодарила ее, потому что дитя спало сладко и дало мамке возможность перерыть весь дом вверх дном.
Татьянка трудилась с такой энергией, что молоко из грудей по животу потекло. На все полочки заглянула, всю мужнину одежду прощупала, старые альбомы с фотографиями да книги перетрясла, и – под диван, и – в сервант, и – в сарае, и даже по кухонным полочкам между посудой. Нет компромата! Ни конфет, ни… Татьянка устала, на табуретку в кухне опустилась. «Что я ищу? – задумалась. – „Кара-кум”»? И так знаю, что он все время его в кармане носит. Неужели к Маруське бегает?»
– Да нет! – вслух. – Где та звезда, а где мы со Степкой!
А душа щемит. Уже и ребенок проснулся, уже и покормила Татьянка дочку, все вещи по местам разложила, дитя на руки взяла, носит, а глаз все что-то по дому ищет. На постель натолкнулась. Села и разревелась – э, нет, не в конфете дело, муж всему виной, потому что как в первую брачную ночь напились, как зюзи, и спарились без памяти, как собаки, с тех пор – ни разу. То, видишь ли, он устал, то Татьянка забеременела и сама береглась, потом бабы немцу нашептали на улице, что если женщина молоком кормит, то нельзя ее касаться. А Татьянкина мама дочке говорила: все это суеверия и темнота беспросветная, потому что сама Татьянку до двух лет к сиське прикладывала, а за это время успела еще забеременеть и родить мальчика, хоть тот и до годика не дожил.
– И на ставки те без передыха бегает, как ненормальный, – прошептала библиотекарша горько.
С пристрастием Барбуляка еженощно ходить на ставок за рыбой Татьянка пробовала бороться с первого дня семейной жизни.
– Рыба… Рыба где? – спрашивала, когда часа в два ночи Степка возвращался домой хмурым и беспомощным.
– В ставке, – словно плевался. Ноги в тазике помоет, на постель упадет.
– Степочка… А я сорочку новую купила… Пусть, думаю, муженек на мне ее разорвет! – Татьянка под Степкин бок подкатится, прижмется, искоса на мужа глазками стрельнет.
– Устал я, – знай свое гнет. И через минуту храпит уже.
У Татьянки тогда даже горбатый нос краснел от обиды, но сообразила: нельзя на второй день после свадьбы на мужа жаловаться, лучше дать ему время, пусть привыкнет к семейной жизни, полюбит вкусный ужин, горячую воду в тазу, тепло в доме, постель белоснежную, а потом уже и она свои права качать будет. Но немец никак не привыкал, знай ходил каждую ночь на ставки, возвращался хмурым, из глаз – беда. Где уж тут к нему с новой сорочкой подступаться?
Библиотекарша сердцем чуяла – что-то не то с мужем, и ничего с этой болью сердечной поделать не могла.
– Пойду с ним на ставок! – решила, дитя на руки – и к Нине Ивановне: – Мама, присмотри за Ларочкой.
Нина Ивановна – с радостью, потому что когда внучка в доме, так хоть «Добрый вечер», хоть без него, а Тарас Петрович на горилку и не взглянет. Только не для того дочка ребеночка родила, чтобы с его помощью Нина Ивановна своего Тараса пить отучала. Татьянкина мать вспомнила о педагогическом образовании и строго спросила:
– Как это? Малышке еще и двух месяцев нет, а ты уже куда-то намылилась? Когда ты такой была, я тебя и на минуту не оставляла.
– На пару часов всего! Я ж не на всю жизнь тебе свою кроху отдаю! – отчаянно, потому что некуда больше библиотекарше за помощью бежать, да и не доверит никому, кроме матери, свое дитя.
Нина Ивановна на время забыла о педагогическом образовании и протянула к внучке руки.
– А иди к бабе, мое солнышко! Баба тебе сейчас сказочку расскажет…
– Мама! Какая сказочка?! – махнула рукой, мол, делайте уже, что хотите, и побежала.
Вовремя успела. Неутомимое солнце как раз покрасило красным край неба и покатилось работать на другие земли. На Ракитное опустилась ночь. Огонь в хатах задувает, курам спать велит, листвой в кронах деревьев шелестит, словно по ракитнянским вишням-черешням быстрые мыши шмыгают. Пыль на улицах – и та спать улеглась. Тихо. Татьянка добежала до своей хаты, глянула на Орысину – вроде тихо, лампы не светят, по двору никто не толчется.
«Так Маруська ж на новую улицу съехала», – вспомнила и все равно не успокоилась. В дом вскочила, на стул около дивана глянула – не возвращался еще муж с работы, потому что привычку завел, из тракторной бригады вернувшись, робу на стул бросить и обязательно в чистое переодеться.
