Впереди стоял обширный славянский двор с двумя длинными домами. Тут и там передвигались факелы, звучали мужские голоса. Где-то кричали женщины, визжали в отчаянии дети, грохотало дерево по дереву, расползались стоны боли. Перед распахнутыми воротами шевелились тела, торчали из земли копья и стрелы, одинокая женщина отпаивала одного из раненых; трое лесовиков, легко узнаваемых по меховым одеждам, в свете факела грабили павших.
– Х-ха! – Разгоняясь, бог войны метнул молот. Не рассчитал силу, и крайнего лесовика стремительное оружие пробило насквозь, врезалось в тын. Великий Один разжал пальцы, поймал вернувшийся молот, швырнул снова, сбив с ног второго мародера, налетел на третьего, с факелом, ребром щита раскроил ему голову, поймал вернувшийся молот. Краем глаза заметил двух поднявшихся сварожичей, женщина присела с чашей возле третьего.
– За мной! – крикнул он воинам и ворвался во двор. – По-о-оберегись!
Судя по валяющемуся на земле бревну, вывернутой створке и по лезущим в проход лесовикам, в доме только что тараном выбили дверь. Изнутри доносились плач и крики, торжествующий хохот, протяжный вой. Один метнул молот в толчею, с разворота ударил стоящего у колодца шамана краем щита по ребрам. Заметил движение слева, прикрылся. Ощутив удар копья, поднырнул, резко ударил окантовкой чуть выше колен лесовика. Поймал вернувшееся оружие.
В бедро и правый бок глубоко и болезненно впились стрелы – это успели осознать происходящее лучники у дверей второго дома. Бог войны громко ругнулся, метнул молот, закрылся щитом от новых стрел, поймал вернувшееся оружие, метнул…
– А-а-а!!! – Откуда-то появились сразу двое врагов с палицами, бросились в драку. От одного удара бог войны закрылся, от второго отшатнулся, ударил окантовкой щита вниз, кроша ступню слишком близкому лесовику. Вторая палица врезалась в плечо Одина, дробя кости. Он взвыл от боли, крутанулся, подставляя щит новому выпаду, поймал молот, ударил им в грудь врага.
Из дома тем временем высыпали обратно успевшие ворваться внутрь лесовики. Оборотни торопливо сбрасывали одежду. Великий Один, пользуясь заминкой, опустил оружие, торопливо выдернул обе стрелы, протянул руку к молоту.
Лесовики, кувыркаясь через посох убитого шамана, превращались в волков, рысей и медведей.
– Х-ха! – Именно в медведя Викентий метнул молот в первую очередь, закрылся щитом от прыжка рыси. Поймал оружие обратно – и в этот миг клыки сомкнулись на его левой ноге, когти царапнули по голове, еще какая-то тварь крепко вцепилась в бедро. Один поймал оружие, ударил им в голову могучего гризли и ощутил клыки в собственном загривке.
Молодой человек понял, что падает, толкнулся ногами, чуть подпрыгивая, и рухнул на спину плашмя, всем весом придавливая висящих сзади зверей. Хватка клыков ослабла – а он пнул какую-то мохнатую тварь на левой ноге, взмахнул молотом над щитом. Отвел деревянный диск и дважды с силой ударил окантовкой себе за спину, встретил ударом в пасть метнувшуюся к горлу рысь и…
И ничего.
Оборотни больше не нападали.
Великий Один расслабился, раскинув в стороны руки и ноги, тяжело дыша.
Во двор в сопровождении четырех славянских воинов, крепких бородачей в островерхих шапках и кожаных толстых куртках, вошла стройная женщина – в длинном темном платье, переливающемся от серебряного шиться, в епанче с собольей опушкой и низком кокошнике, украшенном жемчугом, с ярко-алым рубином над самым лбом. Чаровница опустилась рядом на колено. Тонкие пунцовые губы, узкий подбородок, точеный нос, толстая коса цвета холодного битума. В руке большая чаша из человеческого черепа, с серебряной окантовкой по краю. Викентий сразу ощутил, как сильно у него пересохло во рту, и попросил:
– Дай попить, краса ненаглядная…
Женщина склонила голову набок, с интересом его рассматривая. Провела кончиками холодных, просто ледяных пальцев по его щеке, по шее, скользнула ладонью по груди. Растянула губы в слабой улыбке:
– Тебе, братик, еще рано…
Она выпрямилась и растаяла в воздухе, равно как четверо охраняющих ее воинов.
– Вот зараза, – тяжело выдохнул Викентий, и его веки опустились…
Очнулся великий Один уже днем. Поморщился от боли в теле, даже негромко застонал. Приподнялся на руках.
– Живой, живой! Смотрите, воин живой!
Викентий не без труда открыл словно засыпанные песком глаза.
Он лежал в тени частокола среди еще четырех сварожичей. Однако бородачи не шевелились и не дышали.
– Живой, батюшки, живой! – Подбежали бабы, подняли бога, перенесли во двор, уложили на сено, поднесли холодной колодезной воды. – Живой!
– Я есмь великий Один, сын всемогущего Сварога, – простонал Викентий. – Дайте мне денек отлежаться, и завтра я смогу ходить.
– Эк тебя порвало… Переслав, подь сюда! – крикнула в сторону дома баба, отирающая раненому лицо влажной тряпицей. – Великий, вестимо, беду от нас отвел.
Вскорости из двери появился чернобородый, явно в возрасте, мужчина. Левая половина его лица носила следы застарелого ожога, правая рука висела на перевязи, да к тому же он заметно приволакивал сразу обе ноги.
