«Сталин вел дело к гибели империализма и к приближению коммунизма. Нам нужен был мир, но по американским планам двести наших городов подлежали одновременной атомной бомбардировке... Сталин рассуждал так: “Первая мировая война вырвала одну страну из капиталистического рабства. Вторая мировая война создала социалистическую систему, а третья навсегда покончит с империализмом”».
Молотов не уточнял при этом, что третья мировая война неизбежно стала бы ракетно-ядерной.
В послевоенные годы, находясь во главе МИДа, Вячеслав Михайлович пожинал плоды репутации, завоеванной им в дни войны, хотя за неуступчивость его и прозвали на Западе «мистером Нет» (Сталин, как всегда, для контраста играл роль «мистера Да»).
Американский посол в Москве Чарльз Болен, много общавшийся с Молотовым во время Второй мировой войны и в послевоенные годы, утверждал:
«Молотов был великолепным бюрократом. В том смысле, что он неутомимо преследовал свою цель, его можно назвать искусным дипломатом. Сталин делал политику, Молотов претворял ее в жизнь. Он пахал, как трактор. Я никогда не видел, чтобы Молотов предпринял какой-то тонкий маневр. Именно его упрямство позволяло ему достигать эффекта... Он выдвигал просьбы, не заботясь о том, что делается посмешищем в глазах остальных министров иностранных дел. Однажды в Париже, когда Молотов оттягивал соглашение, поскольку споткнулся на процедурных вопросах, я слышал, как он в течение четырех часов повторял одну фразу: “Советская делегация не позволит превратить конференцию в резиновый штамп”,— и отвергал все попытки Бирнса и Бевина сблизить позиции».
Писатель Виктор Ерофеев, чей отец после войны был помощником Молотова, дает такой портрет нашего героя в бытность его министром иностранных дел:
«Вячеслав Михайлович имел привычку полежать полчасика в течение дня. На круглом столе в комнате отдыха, возле кабинета, всегда стояли цветы, ваза с фруктами и грецкими орехами, которые обожал Вячеслав Михайлович. Он был вторым человеком в государстве. Его именем назывались города, машины, колхозы, его изображения висели на улицах и в музеях. В молодости он играл на скрипке в ресторанах. Он никогда не смеялся, а если улыбался, то нехотя, через силу. Молотов состоял из костюма с галстуком, землистого цвета лица, большого лба с глубокими залысинами, пенсне на крупном породистом носу, щетинистых, но старательно подстриженных усиков.
Отец не обнаружил в нем ни трибуна, ни пламенного революционера. Молотов терпеливо выслушал его положитель-
