По утверждению Молотова, «Сталин не был антисемитом, как его порой пытаются изобразить. Он отмечал в еврейском народе многие качества: работоспособность, спаянность, политическую активность. У них активность выше средней, безусловно. Поэтому есть очень горячие в одну сторону и очень горячие в другую. В условиях хрущевского периода эти, вторые, подняли голову, они к Сталину относятся с лютой ненавистью. Однако в царских тюрьмах и ссылках их не так много было, а когда взяли власть, многие сразу стали большевиками, хотя большинство из них были меньшевиками. А все-таки в России были большевики, которых в других местах не было. Ими можно гордиться. Можно плеваться на русских, когда они плохо ведут себя. Но есть чем гордиться».
Правда, Молотов рискнул взять своим заместителем в НКИД еврея Соломона Лозовского, которого хорошо знал по совместной дореволюционной подпольной работе
в Казани. Потом, в эпоху борьбы с космополитами, это назначение ему вышло боком.
Очевидно, Вячеслав Михайлович считал меньшевистским еврейский «Бунд». Но при этом он прекрасно помнил, что среди полноправных членов ленинского Политбюро евреи преобладали над русскими: трое (Троцкий, Зиновьев, Каменев) против двух (Ленин и Рыков). Только с добавлением еще двух кандидатов (Молотов, Бухарин) русские получили, наконец, численный перевес.
Назначение Молотова на пост наркома иностранных дел было впрямую связано с приближавшейся новой мировой войной. Еще в 1938 году, вскоре после аншлюса Австрии, Сталин решил, что для провокации новой мировой войны между «империалистическими державами» СССР необходимо временно сблизиться с нацистской Германией. Вскоре после аншлюса были остановлены съемки антигерманского фильма «Мы, русский народ». В связи с этим 3 апреля 1938 года режиссер Ефим Дзиган и драматург Всеволод Вишневский направили Молотову прелюбопытнейшее письмо:
