— Захарка-то пропал давно, — отозвалась невидимая Нина.
— Так тебе чего, дочка?
— Мне в Москву надо, а то отчим меня убить хочет! Спасите меня, тетеньки!
— Вот горе-то кругом, сирота ты моя, — проводница втянула Мону Ли в вагон, — иди, чаю сейчас дам. Замерзла, эх, сироты-сироты…
Укачивало вагон, потряхивало на стыках, и Мона вдруг ощутила себя по-настоящему дома, и все тянуло запахом уголька из титана, и дзинькала ложечка о край тонкого стакана, стоявшего в МПС-овском подстаканнике, а Мона Ли в каком-то неземном блаженстве лежала на верхней полке служебного купе и щелкала выключателем ночника. Из-за спущенной коленкоровой шторы все равно дуло, и сразу ощущалось, что вокруг холод и ветер, безлюдье, и такое одиночество… а здесь тепло, и проводницы, сидящие внизу, пьют портвейн из стаканов, вставленных в подстаканники, и вкусно пахнет лимоном, и сквозняк шевелит конфетные обертки.
— Нин, ну ты представляешь? — хозяйка служебного купе, Валя, шептала товарке из соседнего вагона, — этот-то, кто Ноннку нашу удочерил, Машку зарезал, а потом и Захарку нашего, ну, изверг чистый. А еще в суде работает, ну что за времена!
— Да надо написать, куда следует, — говорила шепелявая Нинка, держа за щекой кусок лимона и прихлебывая портвейн, — небось (она понизила голос) и еще мог к девчонке приставать.
— А то! — мигом согласилась Валя, — девка уж больно хороша! Машка-то так была — деревня рязанская, нос картохой, ни фигуры, ни лица, да и этот кореец уж на что страшон был, черт косоглазый, а вот-те девка прям уродилась. Актрисой, говорит, будет.
— А чего нет? Ой! — Нинка оглянулась, достала из-за спины бутылку, сковырнула пластмассовую пробку, разлила. — Я водку больше уважаю, чем это вино. Его пей-пей, пока заберет-то. Актрисы да, все ими любуются, платья у них красивые, только мне один командировочный рассказывал, что всем актрисам приходится с начальством спать, так-то вот.
— А кому не приходится-то? — отозвалась хозяйка, — а нам? Уж в кино спят, наверное, с народными артистами, а не с начальником состава, ну его, рожа прям козлиная. И попробуй не дай, снимет с рейса, сиди, кукуй дома… Вагоны мотало, проводницы задремали, но ровно за 10 минут до Оренбурга пошли по вагону, выкрикивая:
— Оренбург! Прибываем без опоздания, стоянка поезда пятнадцать минут, просим не оставлять вещи, кому билеты надо, забирайте.
После приезда «Скорой» Пал Палыч, которому сделали укол, так как он отказался ехать в больницу, уснул. И проспал он аж до пяти утра. Чтобы не будить маму и Мону Ли, которая должна была сладко спать в это время, он встал вскипятить себе чаю и наткнулся на кухне на Ингу Львовну, сидящую у окна.
— Мама? Ты почему не спишь? — он поцеловал ее в пробор в седых волосах.
— Моны нет дома, — тихо ответила она, как будто боясь разбудить девочку — она ушла. И я не знаю — куда. Что делать, Пашенька?
Ахнув, Пал Палыч засобирался.
— Куда ты? — Инга Львовна схватила его за рукав, — куда? Ночь на дворе!
— В милицию, мам, — другого выхода нет.
— Да она могла к подружкам пойти, чего ты людей засветло будешь поднимать, она нарочно, чтобы мы понервничали. Девочка еще.
— О, нет! — Пал Палыч похлопал себя по карманам, проверяя документы, — она уже не девочка. Она уже состоялась как человек, и человек стал эгоистичным и жестоким. Наверное, она всегда была такой? И эта ее улыбка — была не улыбка, а насмешка? А?
Полусонный дежурный в отделении милиции долго вникал в сбивчивую речь Пал Палыча, потом, закурив и пустив дым ему в лицо, ответил:
— Ты бы, папаша, за девочкой лучше смотрел. Сам из юстиции, а допускашь. Уже ведь и самого чуть не привлекли по известному делу. А потом и папаша ихний пропал. Где пропал? Никто не знает. А теперь и девочка? Подозрительно все это, а? — Пал Палыч, заикаясь, возразил, что осведомленность в его делах удивительна, но тем более, нужно срочно меры принять!
— А и приму, — сказал милиционер и крикнул в коридор, — Полипчук! Проводи гражданина в предвариловку.
— А на каком основании? — закричал Пал Палыч, — в чем меня обвиняют?
— Ты не ори тут, — дежурный вышел со связкой ключей, — тут адвокатов нету. Здесь я тебе — адвокат. Понял? — Пал Палыч, стараясь отогнать от себя повторяющийся кошмар, спросил:
— Я могу позвонить домой?
— Нет, — отрезал дежурный, — в камере телефонов нету!
На сонный перрон Казанского вокзала, полупустой в этот час, выскользнула из вагона поезда худенькая девочка — алая курточка не по погоде, черные распущенные волосы. Ежась, спросила, где метро. Порывшись в спортивной сумке, нашла мелочь, разменяла на пятачки и уверенно поехала по кольцевой линии — до Киевской. Оттуда она дорогу знала наизусть. Продрогшая, позвонила со служебного входа в группу. Там никого не было. Вахтерша, милая девушка, румяная, в черном берете, пододвинула Моне телефон — куда тебе, девочка, звони. Но в Москве все еще спят в такое время!
