Портрет Инги Львовны, написанный известным в 20-е годы художником, эмигрировавшим из СССР, был перенес из спальни в гостиную, и только маленькая черная ленточка перечеркнула уголок, будто отрезала.
— Ну, вот что, папа, — сказала Танечка после поминок, — довольно этого Орска. Я начинаю заниматься обменом.
— Но я не хочу уезжать отсюда, — Пал Палыч тоскливо оглянулся и представил себя, одного, в огромной квартире. — Впрочем, ты права. Я не в силах сам что-то изменить, помоги мне, прошу тебя! Танечка уткнулась в мужа, хлюпнула носом, и пошла к сыну, спящему в ее, детской комнате.
Кирилл Владимирович, двухлетний внук Пал Палыча Коломийцева, сладко спал, разметавшись во сне. В старом доме топили от души, и вообще — вся эта четырехкомнатная квартира в чудесном доме, уютная, полная милых сердцу вещей — была для Пал Палыча ДОМОМ, настоящим домом, и сама мысль о переезде неведомо куда приводила его в ужас. Он бродил по комнатам, прощаясь — почти сорок лет жизни, шутка ли?
— Только прошу тебя, Танечка, — он обнял дочь, — похорони меня здесь, рядом с мамой, хорошо?
— Ой, папка! опять ты! — дочь чмокнула его в щеку, — прекрати свой пессимизм! Там, в Москве, ты будешь рядом со мной, с внуком хоть сможешь видеться, а то мы еще и внучку задумали, — она подмигнула Володе, а тот пожал плечами, — задумали? ну, задумали.
Неожиданно предложение, устроившее их, пришло буквально через три дня после подачи объявления в «Бюллетень по обмену». Правда, не Москва, но ближнее Подмосковье, Одинцово, деревянный дом с верандой, печным отоплением, даже с баней и сарайчиком — и меньше часа езды от Москвы. Танечка даже запрыгала и захлопала в ладоши:
— Пап! ну, смотри, как чудесно! Мебель можно сохранить почти всю, и архивы дедушки перевезем, вот — займешься! И можно работу найти поблизости! И лес, смотри! Даже пишут — небольшой сад, участок, правда, маленький — но зато есть настоящий лес! Я займусь документами, и помогу тебе с упаковкой и переездом, думаю, к лету все будет в порядке.
Пал Палыч ничего не сказал, но вдруг почувствовал облегчение оттого, что кто-то снял этот тяжкий груз с него. — Да, пап, — Танечка помялась, — а что будем делать с Моной? Мне звонили со студии, мы их задерживаем — ты же ее отец. По документам. Надо что-то решить.
— Я не могу отказаться от отцовства, это будет подло, — сказал Пал Палыч, — нужно нести свой крест до конца. Я подпишу любые бумаги, но кто будет сопровождать её? Это сильнее меня — на это я не способен.
— Ты знаешь, — Танечка шла на кухню ставить чайник, но остановилась и обернулась, — кажется, я знаю, кто нам с этим поможет.
Мона Ли жила у Ларисы Борисовны почти две недели. Та улетела на съемки фильма «Коза и семеро козлят» в Болгарию, и за квартирой следила «домраба Клава, женщина из металла» — так дружески звала ее Марченко. Суровая, властная, с железным характером, Клава ходила за Ларочкой еще с детства. Марченко поручила ей надзор за Моной Ли, и Клава взялась за дело. Гоняла ее, как «сидорову козу», но почтительно умолкала, едва Мона брала в руки сценарий и начинала учить роль. Мона Ли легко свыклась с новой жизнью и играла послушную, домашнюю девочку.
Прошел еще месяц…
Одинцово показалось Пал Палычу уютным, тихим, совсем не похожим на дачные окраины Орска, местом. Макушки сосен качались вверху, под небом, и пахло весной — пришел апрель.
Дом оказался прочным, собранным из пропитанных креозотом шпал, отчего было ощущение «дежа вю» — опять и опять, железная дорога, просто наваждение какое-то. Мебель, пришедшая контейнером, так и стояла, неразобранная, в комнатах нижнего этажа, но Пал Палыч, довольствуясь тахтой в мансарде, был равнодушен к устройству быта. Танечка, наоборот, ахала, бегала по комнатам в восторге:
— Ах, папка! Печь! Смотри! Голландка, ах! кафель какой! Ой, папка! а тут — смотри, тут так все удобно — кухня, и печка, а лесенка! — Танечка бегала — в мансарду, распахивала окно, трогала сосновую ветку, царапавшую стекло, садилась на тахту, щелкала выключателем — вела себя так, будто получила в подарок дворец. Пал Палычу было все равно. С равнодушием он отметил, что нет ванной, а это для него, любившего не изнеженность, но комфорт, это было просто трагедией.
— Где же мыться? — изумился он.
— Ой, пап, — Танечка гремела какими-то банками в кладовой, — летний душ сделаем!
— А зимой? — упавшим голосом спросил Коломийцев.
— Зимой… зимой? — ой, ну ты к нам будешь ездить, тут на электричке всего минут сорок будет! Зато — воздух! и веранда какая, ой, стеклышки цветные… пап, а мы кабинет тебе тут сделаем, да? — Пал Палыч вспоминал свою квартиру в Орске, жар от батарей центрального отопления, дубовый паркет, натертый теплым воском, прохладный кафель ванной, тяжелые шторы и высоченные потолки, и — вздыхал.
