— Пап, смотри, — Танечка распахивала двери, — вот, тут я тебе кабинет сделала! Правда, поменьше, чем дома, но зато — смотри! Тут выход на террасу, здорово, правда? А спать мы с Моной будем в мансарде, там так здорово! Окно откроешь — и с сосной можно здороваться! Мне тут даже (она понизила голос) сделали в доме настоящий туалет, представляешь? И печки мы проверили! Мона? Тебе — как? Пойдем, покажу твою комнату?
— А МЕНЯ вообще кто-то спросил? — Мона стояла у зеркала и расчесывала волосы, — хочу ли Я жить на чердаке? Вообще мне тут ничего не нравится! — она бросила расческу на столик и побежала в сад.
— Что с ней? — Таня едва не плакала, — она не была такой?!
— Не обращай внимания, — Пал Палыч ставил чайник на плиту, — ломает, переходной возраст, да плюс еще эти съемки, ее там просто избаловали, и это похищение. Она всегда была несколько нервной девочкой, а сейчас это стало просто кошмаром. Потерпи, прошу тебя! — Таня понимающе кивнула:
— Рановато переходный возраст, ты не считаешь? Ладно, пойдем на Кирюшу посмотрим, пап! Он уже такой большой!
— А что с мужем? — они поднимались по лестнице:
— А-а-а, — Танечка махнула рукой, — даже говорить не хочу. Потом, ладно?
В маленькой комнатке со скошенным потолком, в кроватке, под одеялом, расчерченным в квадрат — в каждом квадрате белочка, мишка, зайчик, — спал, положив ладошку под щеку, светловолосый мальчик. Ветер шевелил цветастую занавеску, и пахло кашей, молоком и детской присыпкой.
— Внук! — с гордостью сказал Пал Палыч.
После конфискации ташкентских материалов решили переснимать, всё, что возможно, на студии «Гурзуф-фильм». Операторы, художник, ассистенты, даже сценарист — ныли, что это уже не просто «было», это заезженно так, что смотреть бесконечно на одни и те же Крымские горы, на все то же самое Черное море — невыносимо скучно, даже, если набить Крым верблюдами, ишаками или кенгуру.
— Я даже натуру не поеду смотреть, — кричал художник, — ты пойми, я её, натуру — наизусть! Мы в Крыму, от Шекспира до Грина, от Лопе де Вега до всего «зарубежного курорта» — ну, мы миллиметр за миллиметром отсняли! Поехали лучше в Казахстан, в Азербайджан, в Монголию, наконец! — На Монголию валюты не дадут, — Псоу строчил раскадровку с учетом особенностей ЮБК — Южного Берега Крыма, и был счастлив, что можно вывезти деморализованную после Ташкента труппу на море, — прекрасно снимем! В Симферополе есть два верблюда. Смонтируем, как надо — будет караван. Лошадей дадут. Даже медведя предлагали … — Псоу покусал колпачок ручки, — я, вот думаю, а не дать ли медведя, а? Как намек на возрастающее влияние СССР? — Художник с оператором одновременно развернулись к окну, чтобы не слышно было хохота. — Я не вижу ничего смешного, — Псоу вызвал по внутреннему Мару и Клару, — тигра, кстати, дают. И макаку.
— Бесхвостую? — спросил Эдик, который впихивал в себя батон за 22 копейки, разрезанный вдоль и наполненный кружками докторской колбасы.
— В каком смысле — бесхвостую? — Вольдемар изумился, — у обезьян должны быть хвосты. По-моему.
Мара была влюблена в Псоу. Она считала его гением, который не мог развернуть свое дарование в стране, где топчут творческую свободу личности, а ему бы, Вольдемару — снимать шедевры! Уж не хуже Бунюэля! Она помнила его студенческие работы в «Институте Советского кино», где Псоу блестяще окончил режиссерский. Как краток и выразителен он был! Черно-белые кадры всех его работ, первые его метры — Мара хранила всё. Псоу, зная, что любой гений, собственно и держится на таких, преданных душой, и, если надо, телом женщинах, и Маре всегда оказывал должное расположение — пощипывал ее в коридоре, торопливо целовал в монтажной и раз в год, страдая от обязательности характера, приносил себя в жертву Маре, в ее однушке на улице Загорье. За этот, подаренный ей день, Мара была готова на любые жертвы.
— Марочка, — Псоу поцеловал колечко на ее пальце, — они тогда ВСЁ изъяли?
— Всё, — покачала Мара головой из стороны в сторону.
— Так-так… а вы успели копию сделать?
— Конечно, — и она сделала огромные глаза и кивнула головой.
— А как вынести? — Псоу не верил своему счастью.
— Это уж мои заботы, — гордо сказала Мара, и пошла по коридору, уменьшаясь, пока не исчезла с глаз.
