Пал Палыч просто разрывался — ему нужно было оставаться с Танечкой, которой вот-вот родить. Нужно было присмотреть за Кирюша, за которым уже нужен был глаз да глаз, — и тут еще и Мона Ли, которую нельзя было отправлять на съемки без сопровождающего. Конечно, все эти две недели сопровождались истериками, которые закатывала Мона Ли, головными болями Пал Палыча, плачем Кирюши, и слезами из жалобных глаз Танечки. Выход, впрочем, нашелся как бы сам собой. Одна из молоденьких актрис, миловидная Галочка Байсарова, игравшая служанку Шахерезады, легко согласилась присмотреть за Моной Ли, потому просто, что была хорошим и добрым человеком. Никакой выгоды в том, чтобы следить за избалованной девочкой не было, но она такая была, Галочка — она помогала всегда и всем. Мона Ли изобразила тихое послушание, всячески ластилась к Галочке, рассказывала той истории об ужасном детстве, и уже сама Галочка начала коситься в сторону Коломийцева, подозревая в нем коварного истязателя-отчима. Слух пошел гулять по группе, каждый добавил что-то от себя, и уже к отъезду сложилось общее мнение, что просто нельзя Пал Палычу доверять жизнь Моны, и нужно устраивать жизнь девочки, которой угрожает опасность. Хорошо, что Пал Палычу было не до того! Он искал работу поближе к поселку, но подмосковная прописка мешала устроиться в Москве, и, к тому же — долгая ежедневная дорога в переполненных электричках мало его радовала. Наконец, нашлось место в поселковой школе, где из мужчин был один завуч, и Коломийцева взяли преподавать историю. Мона Ли почти все время пропадала на квартирах новых московских подружек — хотя все были много старше ее 10 лет, но относились к ней, почти, как к равной, а необыкновенная красота Моны Ли вызывала столь живой интерес, что уже писали ее портреты, а талантище из училища зодчества и ваяния принялся за скульптуру Моны Ли в узбекском платье — для Дворца бракосочетания в Ташкенте.
Коломийцевы жили замкнуто, Танечка сидела на скамейке в саду, Кирюша играл в песочнице, собачье чудовище Гуля вдруг стала пользоваться успехом, и кобели со всего поселка стояли плотным кольцом у калитки, пока Гуля вылезала через щель в противоположной стороне. Пал Палыч, сидя в кабинете, разбирая бумаги, вдруг ощутил себя совершенно счастливым впервые со дня маминой смерти.
— Таньча, — сказал он дочери, — у меня такое ощущение, что Мона Ли вряд ли вернется к нам, а?
— Да, папа, — Танечка отложила вязанье, — зачем мы ей?
— Ну, тогда, я — Пал Палыч сделал наполеоновский жест, заложив пальцы под планку рубашки, — приказываю! Делаем детскую Кирюше в ее комнате, чтобы тебе с ребенком было удобно!
— Я не думаю, что ей понадобятся старые куклы, так ведь? — Танечка потерла глаза, — какая она была хорошая, когда была маленькая… Перекладывая куклы в коробки — куклы — отдельно, детские девчачьи вещи — отдельно (вдруг родится девочка?), ставя на полку книжки — давно забытые, читанные-перечитанные, Пал Палыч заметил краешек конверта в книжке «Волшебник Изумрудного города». Потянул к себе, и ахнул. Это было письмо Закхея Ли к Маше Куницкой, Мониной маме. Письмо, которое искали многие, лежало все эти годы в детской книжке.
