– Мы бы хотели, чтобы ты прошла ещё один осмотр…
– Великолепно.
– Ты сегодня входила в матрицу, Энджи. Мы засекли тебя в промышленном секторе СОБА.
– Так вот что это было.
– Хочешь об этом поговорить?
– Тут не о чем говорить. Просто валяла дурака. Но ведь ты всё равно от меня не отвяжешься, да? Я упаковывала кое-какой хлам, оставшийся здесь от Бобби. Тебя бы это порадовало, Хилтон! Я нашла его деку и решила попробовать. Нажала пару клавиш и просто сидела, глядя по сторонам. Потом отключилась.
– Извини, Энджи.
– За что?
– За то, что потревожил тебя. Я сейчас отключусь.
– Хилтон, ты знаешь, где Бобби?
– Нет.
– Ты хочешь сказать, что служба безопасности «Сенснета» перестала за ним следить?
– Я говорю, что не знаю, Энджи. Это правда.
– Но ты мог бы выяснить, если бы захотел?
Снова пауза.
– Не знаю. Если бы и мог, то не уверен, что стал бы это делать.
– Спасибо. До свидания, Хилтон.
– До свидания, Энджи.
Той ночью она сидела в темноте, наблюдая за танцем блох на освещённом песке. Сидела и думала о Бригитте и её предостережении, о наркотике в кармане парки и о движке в аптечке. Думала о киберпространстве и о том печальном тюремном ощущении, какое она испытала с «Оно-Сендаи», ощущении, таком далёком от свободы лоа. Думала о снах незнакомки, о свивающихся в лабиринт коридорах, о приглушённых тонах древнего ковра… Старик, голова из драгоценных камней, напряжённое лицо с зеркалами вместо глаз… И голый, продуваемый ветрами пляж в темноте.
Другой пляж, не в Малибу.
И где-то в сумерках калифорнийского утра, за несколько часов до рассвета, среди коридоров, галерей, лиц, обрывков разговоров, которые она помнила лишь отчасти, проснувшись и увидев белый туман, окутавший окна хозяйской спальни, она вдруг поняла, что вырвала из сна что-то очень важное и унесла это важное с собой за границу яви.
Перекатившись на бок, порылась в ящике тумбочки. Нашла ручку «порше», подарок каких-то ассистентов, и нацарапала драгоценные буквы на глянцевой обложке итальянского журнала мод:
– Вызови Континьюити[7], – приказала она дому за третьей чашкой кофе.
– Здравствуй, Энджи, – сказал Континьюити.
– Была одна плёнка с орбиты, мы засняли её два года назад. Яхта бельгийца… – Она глотнула остывающий кофе. – Как называлось то место, куда он хотел меня отвезти? Робин тогда ещё решил, что это дешёвка.
– Фрисайд, – сказала экспертная система.
– Кто из наших там работал?
– Тэлли Ишэм записала на Фрисайде девять эпизодов.
– Для неё это была не дешёвка?
– Это было пятнадцать лет назад. В то время Фрисайд был в моде.
– Достань для меня эти эпизоды.
– Сделано.
– Пока.
– До свидания, Энджи.
Континьюити писал книгу. Энджи об этом рассказал Робин Ланье. Она спросила, о чём книга. Не в том дело, ответил он. Книга закукливается в саму себя и постоянно мутирует. Континьюити пишет её бесконечно. Она спросила «почему?», но Робин уже потерял интерес к разговору. Континьюити – ИскИн, а ИскИны всегда делают что-нибудь подобное.
Обращение к Континьюити стоило ей звонка от Свифта.
– Энджи, что касается этого физического…
– Разве ты ещё не составил расписание? Я хочу вернуться к работе. Сегодня утром я вызывала Континьюити. Подумываю о съёмке нескольких эпизодов на орбите. Собираюсь просмотреть кое-что из того, что делала Тэлли. Может, возникнут какие-нибудь идеи.
Молчание. Ей хотелось рассмеяться. Не так просто лишить Свифта дара речи.
– Ты уверена? Это замечательно, Энджи, но ты действительно этого хочешь?
– Мне гораздо лучше, Хилтон. Я чувствую себя просто прекрасно. Каникулы закончены. Пусть приедет Порфир уложить мне волосы перед тем, как я покажусь на люди.
– Знаешь, Энджи, – сказал Свифт, – это осчастливит всех нас.
– Вызови Порфира. Составь программу осмотра. Coup-poudre. Кто, Хилтон? Может, ты сам?
А ведь у него была такая возможность, подумалось ей полчаса спустя, когда она взад-вперёд вышагивала по укутанной туманом веранде. Её зависимость от наркотиков не угрожала «Сенснету», поскольку никак не отражалась на «продукции». Ведь никаких побочных эффектов не было. В противном случае «Сенснет» ни за что бы не позволил ей даже попробовать. «Модельные наркотики, – думала она. – Уж сам-то моделист знает, что в них». И никогда ей не скажет, даже если удастся с ним как-то связаться, в чём она сомневалась. Предположим, размышляла она, ведя ладонью по шершавой ржавчине перил, что это был не моделист. Что кто-то другой смоделировал молекулу в своих собственных целях.
– Твой парикмахер, – сказал дом.
Она вошла внутрь.
Порфир ждал, задрапированный складками мягкого джерси – последняя новинка парижского сезона. Его лицо, гладкое и спокойное, как полированное чёрное дерево, при виде её раскололось в радостной ухмылке.
– Мисси, – проворчал он, – ты выглядишь как самопальное дерьмо.
Энджи рассмеялась. С досадой хмыкнув, Порфир шагнул к ней, чтобы с наигранным отвращением запустить длинные пальцы в её шевелюру.
– Мисси была дурной девочкой! Порфир говорил ей, что это ужасные пилюли!
