Внизу, в холодной темноте Фабрики, одна из кинетических скульптур Слика, управляемая подпрограммой Бобби, как раз сейчас отделяет левую руку от тела ещё одного наёмника, задействовав для этого механизм, позаимствованный два года назад у комбайна китайского производства. Наёмник, чьё имя и ГРЕХ проплывают мимо Энджи цепочкой горячих серебристых пузырьков, умирает, прижавшись щекой к сапогу Пташки.
Только Бобби – единственный из всех людей в этой комнате – не представлен символами. И Бобби – это не отслужившее свой век тело, ремнями привязанное к носилкам, с подбородком, покрытым плёнкой засохшей блевотины. Бобби – это даже не насмешливое, до боли знакомое лицо, глядящее на неё с монитора на верстаке Джентри. Может быть, Бобби – это массивный параллелепипед памяти, привинченный над носилками?
И вот, ступив на перекатывающиеся дюны из испачканного землёй розового атласа под стальным механическим небом, Энджи наконец-то свободна и от этой комнаты, и от всей её информации.
Рядом с ней идёт Бригитта, и нет никакого давления или пустоты ночи, никакого гудения потревоженного улья. Нет свечей. Континьюити тоже тут, представленный в виде неразборчивых бегущих каракуль из серебристых блёсток, которые почему-то напоминают Энджи о Хилтоне Свифте на пляже в Малибу.
– Как ты себя чувствуешь? Лучше? – спрашивает Бригитта.
– Спасибо, намного.
– Я так и думала.
– Почему тут Континьюити?
– Потому что он твой двоюродный брат, созданный из биочипов «Мааса». Потому что он юн. Мы провожаем тебя на свадьбу.
– Но кто ты, Бригитта? Что ты есть на самом деле?
– Я – послание, которое приказали написать твоему отцу. Я – veves, которые он прочертил в твоей голове. – Бригитта придвигается ближе. – Будь поласковей с Континьюити. Он боится, что своей неуклюжестью заслужил твоё недовольство.
Серебристые блёстки бегут впереди них по атласным дюнам, чтобы возвестить о прибытии невесты.
Модуль «Маас-Неотек» уже остыл и на ощупь был едва тёплым, но белая пластиковая подстилка под ним потемнела, будто от сильного жара. Запах палёных волос…
Кумико смотрела, как на лице Тика наливаются чёрные синяки. Он послал её к шкафчику возле кровати за потёртой жестянкой из-под сигарет – коробка была забита таблетками и дисками дермов. Разорвав ворот рубашки, жокей вдавил три самоклеющихся диска в фарфорово-белую кожу шеи.
Девочка помогла ему соорудить некое подобие перевязи, свернув петлёй оптический кабель.
– Колин же говорил, что она забыла…
– Зато я не забыл… – Тик со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, с трудом продевая руку в петлю. – Конечно, всё это было только кажущимся. Но болеть рука будет долго… – Он поморщился.
– Мне очень жаль…
– Да ладно. Салли мне рассказывала. О твоей матери, я имею в виду.
– Да… – не отводя от него взгляда, сказала Кумико. – Она покончила жизнь самоубийством. В Токио.
– Кем бы там ни была та женщина, это не твоя мать.
– Модуль… – Она посмотрела на обеденный стол.
– Она его выжгла. Впрочем, Колину это без разницы, он остался там. Загнал себя подпрограммой в этот её конструкт. Так что же затеяла наша Салли?
– С ней Анджела Митчелл. Салли отправилась на поиски того, из чего вырос этот макроформ. Какое-то место под названием Нью-Джерси.
Зазвонил телефон.
На широком экране за телефоном – отец Кумико, вернее, плечи и голова: видны чёрный костюм, часы «ролекс», целая галактика мелких устройств и опознавательных знаков братства на лацкане пиджака. Кумико подумалось, что вид у него усталый – усталый и очень серьёзный. Серьёзный человек за чёрной гладью стола в своём кабинете. Кумико пожалела, что Салли звонила из автомата без видеокамеры. Ей очень хотелось снова её увидеть. Да, теперь, вероятно, такой возможности больше уже не представится.
– Ты хорошо выглядишь, Кумико, – сказал отец.
Девочка напряглась, выпрямилась, сидя лицом к маленькой камере, установленной прямо под настенным экраном. По привычке она призвала маску матери, ту, что выражала пренебрежение и надменность, но ничего не вышло. Кумико растерянно потупила взгляд, уставившись на судорожно сжатые на коленях руки. Внезапно она осознала присутствие Тика, его смущение и страх – маленький человечек попал в ловушку в собственном кресле, стоявшем здесь же, напротив камеры.
– Ты поступила совершенно правильно, покинув дом Суэйна, – говорил тем временем отец.
Она вновь встретилась с ним взглядом.
– Он – твой кобун.
– Уже нет. Пока нас отвлекали трудности, возникшие в нашем собственном доме, он заключил новый и очень сомнительный союз, избрав курс, который мы не могли бы одобрить.
– А ваши трудности, отец?
Не вспыхнула ли у него на лице мимолётная улыбка?
– Со всем этим покончено. Порядок и согласие восстановлены.
– А… гм-м… простите меня, сэр… мистер Янака, – начал было Тик, но потом, похоже, совсем потерял голос.
– Да. А вы?..
Покрытое синяками лицо Тика перекосилось, сделавшись воплощением траура.
– Его зовут Тик, отец. Этот человек предоставил мне убежище и защиту. Вместе с Кол… с модулем «Маас-Неотек» он сегодня вечером спас мне жизнь.
