Весть о выживших на Стене распространилась быстрее чумы, собрав на площади перед дворцом огромную толпу народа, и эта толпа бесновалась в безумном восторге, приветствуя пришибленных каторжников, которые до сих пор не могли поверить, что это происходит с ними. Мужики кричали им «виват победителям», женщины кидали им цветы и воздушные поцелуи, которые падали и на конвоировавших их стражников, висели на их могучих плечах, прилетали в глаза. И вся эта братия приглушенно затихла в тот момент, когда в поле зрения попал виновник победы – монах Ордена света, который пластом лежал на носилках бездыханный и недвижимый.
Точнее, так казалось со стороны, на самом деле Альфонсо конечно дышал, но старался это делать максимально редко и не глубоко – от продолжительного смеха у него болело все: ребра, живот, спина, челюсть, даже голова гудела, и он старался не шевелиться напрасно.
– Кому расскажу, не поверят, – болезненно морща внутри себя свою душу, думал Альфонсо, – что можно так серьезно пострадать от смеха…
Только спустя сутки неподвижного лежания на шелковых простынях, попытках поесть полулежа- полусидя и мучительных походов в туалет- мучительных как для Альфонсо, так и для таскавшей его Гнилушки, он медленно вышел в сад, кряхтя и хромая, наслаждаясь воздухом и еще…
Он шел прижимаясь к кустам сирени, чтобы ненароком не напороться на принцессу, когда сквозь тонкие веточки и нежные листики растения, увидел ее платье и насторожился. Рядом стояла Иссилаида – с цветком в руках –богиня созидательница, с грязными по локоть руками, и, видимо, собиралась, под чуткими указаниями принцессы, запихать цветочек в землю.
– Это будет самый прекрасный цветок на свете, – искренне подумал Альфонсо, мониторя процесс через кусты, хватаясь за сердце, пытаясь сжать его через ребра, чтобы хоть как то успокоить любовный зуд.
– Никогда бы не подумала, что столь благородный муж любит подглядывать за дамами, – внезапно услышал он у своего уха голос королевы и, повернувшись, покраснел, затем поклонился:
– Толком то и не видать ничего…
– Дурак! – возопил он себе в лицо в своей голове, – блаженный! Сказал бы: « сад в это время года прекрасен, вот хожу, любуюсь». Ой дурак!
Королева едва заметно улыбнулась – наверное, была того же мнения.
– Она прелестна…Да-да, не отпирайся, я – женщина, и все прекрасно вижу, но…Граф, ты, безусловно, один из самых храбрых людей, которых я знаю, ты столько сделал для нас, и наша благодарность безмерна, но, пойми, ты, граф ей не пара.
– Я знаю, Ваше величество, – вдруг отчаянно воскликнул Альфонсо. Почему то ему показалось, что здесь он встретит поддержку; утопая в своем горе, он забыл, что ищет тепла у голодного медведя: я знаю, я не достоин ходить по одной с ней земле, но что мне делать, если без нее нет ничего, кроме пустоты и мрака? Я готов умереть ради нее, сидеть на Стене вечно, только ради прикосновения к ней, но она так божественно прекрасна…А я…Кто я?
– Это очень трогательно, граф, – холодно произнесла королева, и сверкнула глазами – еще холоднее, – но не смей больше морочить голову Алене, тем более, у нее есть муж…Будет муж…Я знаю, что глупая девчонка влюблена в тебя по уши, так будь благоразумнее.
– Какой Алене? Причем здесь Алена? Да сдалась она мне, ходит за мной по пятам. Я про Иссилаиду – нимфу этого сада…
– Служанку? – королева Эгетелина вскинула брови так, что они пропали за челкой, – за тобой хвостом бегает королевская дочь, а ты сохнешь по служанке, которую любой может затащить на сеновал за триста песедов? Ты либо действительно блаженный монах, либо ведешь очень тонкую, умную игру, сути которой я не понимаю. Так или иначе, держись от принцессы подальше, иначе тебе не сдобровать.
Королева ушла. Иссилаида ушла. Даже Алена ушла. Одна тоска – самая верная из подруг, напополам с недоумением остались.
В третий раз на Стену Альфонсо провожал весь город – те люди, которые смогли поместиться на площади, занятой каретами всей высшей знати города. Стоял неимоверный шум, летели вверх шапки, летели в Альфонсо цветы, восторженные крики, слова, которые по задумке автора должны были подбадривать, а по факту – раздражали, признания в любви (и не всегда от женщин). Проводить на стену явился даже Аэрон с королевой, притащили и принцессу – бледная, тряслась она от страха, глядя на Стену с ужасом… Ужасом за свою любовь, тайную (как она думала), вечную (как ей казалось), обжигающую нежное девичье сердце, мешающее спать и думать. Эту сладкую боль носила она в себе, плача по ночам от отчаяния и одиночества. Молилась она за Альфонсо, едва шевеля губами, скрывая ото всех свои чувства, хоть и так все обо всем догадывались. Кроме Аэрона. С искаженным завистью и вселенской тоской лицом, смотрел дэ Эсген то на принцессу (тогда на лице преобладала тоска), то на Альфонсо (тогда изгиб бровей к носу указывал на власть на на лице зависти), мечтая, чтобы Альфонсо разорвали на куски, но так, чтобы Алена при этом не страдала.
