– Нашелся, паскуда! – крикнул один воодушевленно, – долго же мы тебя искали!
– Смотри, – буркнул второй, – он Тощую задницу уложил.
– Теперь поплатишься и за это, – сказал первый.
Но перед ними появилась фигура попа, который преградил им путь к ползущему Альфонсо.
– Вход в дом Агафенона только без оружия, други мои. Положите ваши игрушки туда, на полочку, очистите сердце от ненависти и греховных мыслей и добро пожаловать в дом божий.
– Отойди, священник, покуда рядом не лег.
–Еще раз, не гневите бога, бросьте братоубийственные мысли, обретите…
– Довольно, – обрубил третий, который молчал и меньше всех шатался, по этому эта болтовня ему первому надоела. Он достал меч – когда то обломанный и переточенный под меч покороче, двинулся на попа, и, судя по всему, ему было все равно сколько и кого резать – два трупа, так два трупа.
– Святые апостолы, образумьте заблудших, наставьте на путь истинный. Петр, Фома!
Альфонсо, который наблюдал все происходящее, скрежет когтей по дереву показался скрежетом по его мозгу, две большие, черно – рыжие туши пронеслись мимо него настолько быстро, что показались мутными пятнами, с характерным узнаваемых запахом. «Апостолы» в виде огромных собак просто снесли с ног разбойников, которые даже взмахнуть оружием не успели, прежде чем мигом его лишились: собаки очень быстро и ловко вырвали мечи и сабли из рук, у некоторых заодно прокусив руку, не порезав при этом пасти, и отшвырнули в сторону. От рыка затряслась вся постройка божьего филиала, разбойники завопили от страха, и даже Альфонсо вздрогнул, хотя по сравнению с лесными волками, эти собачки были просто щенками. Собаки прикусили двоим разбойникам горло – не смыкая челюсти, ждали команды; третьему собаки не хватило, но он на всякий случай тоже лежал неподвижно. Вполне возможно, что оправившись от испуга, он и попробовал бы дотянуться до своего топорика, чтобы помочь товарищам, но вовремя появилось еще три пса – поменьше, и топорик остался лежать в зоне досягаемости, но невостребованным.
– Буся, девочка моя, – поп потрепал одну из собак по голове, отчего та стала просто куском щенячьего восторга: тело ее изгибалось вслед за быстро мотающимся хвостом, появился оскал, изображающий улыбку, и повизгивание, обозначающее высшую степень блаженства.
– Святой отец, скажи псам отойти, – сказал один из разбойников, как то даже жалостливо.
– Фома, Петр, ко мне. Хорошие мальчики.
«Хорошие мальчики» просто засветились собачьей гордостью, с презрением глядя на остальных псов, которым похвалы не досталось, и которые ревниво и исподлобья смотрели на похваленных счастливчиков.
– Товарища своего в келью несите.
– А ты? Сам дойдешь? – спросил он у Альфонсо.
– Доползу.
Угрюмые, уже трезвые разбойники тащили раненного паренька молча, не глядя на Альфонсо.
– Кто заказал меня, сволочи? – спросил у них Альфонсо, когда они проходили мимо.
– Нам это неведомо, это Волк награду объявил, а кто ему платит, того он нам не докладывает. Но, видимо, правильно молва идет, будто знак на тебе Агафенона. Не злись на нас, не допусти гнева божьего, больше неприятностей от нас ты не увидишь…
–Поздно о боге вспомнили, уроды…
Больше Альфонсо эту троицу не видел.
– Жалуются на тебя люди, – сказал Альфонсо поп, отрывая ногу у пережаренной утки, окропляя стол брызгами жира. Звали попа Боригердзгерсман, и в связи с этим делил он людей на три категории: те, кто был ему симпатичен, могли называть его Боригом, кто был нейтрален – Боригердманом, те же, кто вызывал неприязнь, мучительно напрягаясь пытались выговорить имя без ошибок, поскольку ошибки наказывались криком его праведного гнева. Альфонсо, услышав как зовут священника, произнести все это не рискнул, и называл его просто- «поп».
– Чего случилось? – спросил Альфонсо. Пролежав три дня на тюфяке с соломой, пока не прошли колени, он только-только начал вставать и ходить, но со двора церкви не уходил, опасаясь нового покушения.
– Телегу Большой дуры ты разломал, а новую она где достанет? На какие шиши купит? Теперича ей в город ездить, молоко продавать, не на чем.
Альфонсо не ответил- он сосредоточенно жевал, да и что ответишь: денег у него самого не было ни песеда? Даже одежды своей у него не было, а одежду разбойника пришлось выкинуть, и носить старую рясу Бориса, которую пришлось ушивать два раза. За камзолом же он идти не решился, как и к карете, когда вспомнил, что оставил там грамоту на владение городом. Не помнил только, каким.
– Что с Тощим, не сдох еще? – спросил он попа.
Разбойник, который так долго и упорно преследовал Альфонсо, все три дня провалялся в бреду, и был настолько слаб, что даже стонал еле-еле. Ухаживала за ним деревенская девушка, которая параллельно с ухаживаниями влюбилась в него, тщательно пытаясь это скрыть, хотя все было написано у нее на лице. Все свободное время проводила она у постели больного, меняя компрессы, запихивая в горло какие то порошки, выносила утку, хотя Альфонсо и предлагал ей прикончить его, и не мучиться.
– Только тронь, парня, – погрозил Бориг, – и мои апостолы из тебя кишки выпустят.
