Впервые за долгие, страшные, тяжелые, порой довольно унизительные дни, полные абсурдных и глупых событий, боги сжалились над Альфонсо, подарив ему мгновения высшего блаженства. Он ехал к себе во владения по разбитой дороге – карету нещадно мотало из стороны в сторону, щедрое летнее солнце, обязанное через пару дней быть осенним, не сбавляло темп: было жарко, было много надоедливых мух, особенно в городе, был жуткий смрад от множества трупов, даже казалось, будто воздух твердый, и застревает в горле.
Аэрон, для профилактики последующих мятежей, не стал измудряться, придумывать что то новое, и снова залил страну кровью и насилием, как делалось всегда, во все времена истории, не начинать же думать теперь о народе и попытаться облегчить жизнь своим подданным. По всей столице, там и сям, появлялась королевская стража, вся, что осталась, строго системно хватая всех, кого подозревали в измене, то есть, всех подряд, и правых и не правых, тех, кто не успел спрятаться. На придумывание новых наказаний, ни у короля, ни у малочисленных оставшихся подданных не хватило ни фантазии, ни времени, поэтому казнили несчастных старинными, проверенными способами: разрывали лошадьми на части, сажали на деревянный кол, протискивая его через все тело, варили в котлах, но такие казни были честью, и такая честь доставалась только сколько-нибудь значимым особам. В основном же, за недостатком времени и палачей, массово рубили мечами, топтали лошадьми, а то и запирали в сараях и жгли живьем сразу помногу. Быстро, продуктивно и с множеством воплей – все как нравится любому нормальному правителю.
Забавно было осознавать, что настоящие основатели бунта так и не были наказаны: ни Минитэка, который пропал, ни Альфонсо, который призывал к восстанию открыто, на площади, при тысячах свидетелей. Он же еще и награду получил за подавление мятежа, который сам же и развязал. И осознание того, что несправедливость, наконец то, повернулась к нему нужным местом, придавало особую остроту хорошему настроению.
Альфонсо был счастлив. Он ехал в свои владения, удачно избежав наказания: даже длинные ряды повешенных крестьян, укоризненно высунувшие разбухшие, синие языки, выпучившие глаза, на которых гнездились большие, зеленые мухи, не портили ему настроение, хоть и изрядно портили воздух. Иссилаида сидела напротив, напуганная до ужаса честью ехать в карете с графом, да еще с самим героем Стены; глаза ее, обычно заплывшие, сейчас были огромны и дико смотрели: один на Альфонсо, один в сторону, за окно.
– Не бойся, мое солнце,– думал Альфонсо, глядя на нее исподтишка. Мозг его все еще робел перед ней, отказываясь, почему–то, говорить своей любви хоть сколько-нибудь членораздельные фразы, – мы будем счастливы с тобой.
Прочь из душного, залитого кровью, заваленного трупами, разрушенного города в страну бесконечных зеленых полей, свежего воздуха, свободы и тишины.
Две недели новой осени пролетели, как один день: длинный, шумный, спорно счастливый день. Ласковый ветерок был похож на теплый, но уже становился злее, обидчивей и капризней и едва заметно холоднее. Облака чаще плакали дождиком, закрывали солнце тучами, делая пока еще зеленые листья деревьев и травы блеклыми.
Грязищи было по уши.
С довольно надоедающей частотой, целую неделю, каждый день, Альфонсо просыпался от гневного окрика, который слышно было за двенадцать комнат из тринадцати их особняка.
– О, смотгхите, его высочество еще изволит дгхыхнуть. Я там бегаю, по всему двогху, управляю этим жалким гогходишком, пока ты тут пгхохлождаешься!!!
Иссилаида ощутила себя графиней очень быстро. Ощутила, но не стала ею; натянуть на себя, усилием пяти деревенских девок, красивое платье, повесить на шею (примерно там, где она должна быть) золотую цепочку и нацепить кольца на пальцы оказалось не достаточно. Как не прискорбно это было осознавать, но необходимость иметь мозги, способные воспринять хоть какие то манеры, многим не оставляли шансов быть по настоящему благородными людьми, сколько бы денег у них не было. Альфонсо болезненно и тяжело давалось осознание того, что его дарованная силами свыше любовь, обыкновенная хабалка. А вот Иссилаида вполне себя равняла с остальными графинями, ведь для того, чтобы понять, что у тебя нет мозгов, как ни странно, нужны мозги. Еще летом Альфонсо смеялся над ставшим теперь модным, смешным словом: «образование» – сразу представлялся прыщ или фурункул, а теперь, оказалось, что это нужная вещь.
Иссилаида проснулась рано, в плохом настроении, и с ходу пустилась в кипучую деятельность: наорала на всех, кого встретила, надавала подзатыльников девке – прислужнице, основательно поела, пыхтя за графским столом в одиночестве, умудрилась испачкать только недавно купленное, с помощью жестоких поборов со всех трех деревень, и так нищих, платье, и теперь пришла донимать Альфонсо.
