В первые майские дни Романовых навещал священник Екатеринбургского собора Сторожев. В доме Ипатьева он для них по церковным праздникам устраивал службы, на которых Николай II и Александра Федоровна часами молились за Россию и русский народ, за своих детей и их здоровье, чтобы быстрее всем им опять быть вместе.
Вечерами Александра Федоровна и Мария занимались рукоделием, а Николай II читал им вслух своего любимого писателя Тургенева «Записки охотника». Ровный и спокойный его голос оказывал чарующее влияние на супругу и дочь. В такое время на бледном лице императрицы появлялась добрая, прекрасная улыбка, а громадные ее глаза светились радостным светом, и в такой миг Марии казалось, что страшной драмы, того ужаса, в которой вверглась их родная и великая страна, не существует и находятся они не под арестом в доме Ипатьева, а в любимом ими всеми Царском Селе, в Александровском дворце, ставшем резиденцией их семьи после революции 1905 года.
Здесь, в доме Ипатьева, Романовы из какой-то случайно попавшей к ним газеты узнали об аресте старшей сестры императрицы Елизаветы Федоровны. Муж ее – московский губернатор, великий князь Сергей Александрович был убит 4 февраля 1905 года эсером И.П. Каляевым. Во время судебного процесса над «бомбистами» она просила суд снисходительно отнестись к убийцам мужа. Затем, занявшись благотворительной деятельностью, она основала Марфо-Мариинскую обитель милосердия в Москве и стала ее настоятельницей. Чекисты арестовали великую княгиню в апреле 1918 года и отправили ее в Пермь, а оттуда в Алапаевск.
Перед самой Пасхой в дом Ипатьева на имя Марии Романовой, крестницы Елизаветы Федоровны, прибыла от нее маленькая посылка и коротенькая почтовая карточка с поздравлениями с Великим праздником. В посылочке находились яйца, шоколад и кофе. Все они несказанно обрадовались письменной связи с Елизаветой Федоровной и ее подарку, а главное узнали, что она жива, здорова и находится рядом в Перми. Особенно кстати оказался кофе. В мешке при отъезде из Тобольска они забыли взять его с собой, а он так помогал Александре Федоровне при ее частых головных болях. Поэтому она с таким удовольствием выпила первую чашку кофе и улыбнулась. Кофе был очень вкусный. А затем втроем они долго говорили, вспоминали об Елизавете Федоровне, молили Бога хранить эту бедную женщину, перенесшую уже так много горького в своей жизни.
На следующий день Мария села за письменный стол и на почтовой карточке с царскими гербами поздравила Елизавету Федоровну с Пасхой и поблагодарила за посылку. Далее она писала:
Письмо это крестная Марии, великая княгиня Елизавета Федоровна, к сожалению, не получила. По каким-то цензурным соображениям председатель Уральского совета Белобородов не разрешил его отправить адресату, и оно многие десятилетия пылилось среди разных бумаг в архиве.
А в это время, когда царь и его домочадцы только начали обживать дом Ипатьева, видные царские сановники из правого лагеря предприняли попытку спасти царскую семью от нависшей над ней смертельной опасности. Они решили использовать для этого немецкого посла Мирбаха.
Гофмаршал Бенкендорф, прекрасно знавший этого дипломата, по договоренности с А.Ф. Треповым, А.В. Кривошеиным и Д.Б. Нейгардтом написал ему письмо, в котором подчеркивал, что при создавшейся в России ситуации только немцы, только они могут спасти жизнь царя и его семьи. «И немцы обязаны пойти на этот шаг, обязаны спасти царя из чувства чести», – говорилось в письме Бенкендорфа, – чтобы не оказаться вместе с большевиками или по крайней мере, не показаться их сообщниками.
В начале мая 1918 года письмо было передано Бенкендорфом послу Мирбаху, а через несколько дней Кривошеин и Нейгардт прибыли в дом № 5 по Денежному переулку, где располагалось германское посольство. Как показывал впоследствии в Париже следователю Соколову Кривошеин, Мирбах высоких ходатаев встретил холодным, высокомерным взглядом. Кривошеин и Нейгардт сразу перешли к делу, напомнив Мирбаху о письме Бенкендорфа. Они просили забыть на время обиды и предпринять меры, чтобы «обезопасить монаршую семью», находившуюся в смертельной опасности.
Мирбах прошелся по своему большому кабинету, где через два месяца найдет свою смерть от бомбы левого эсера Блюмкина, затем усмехнулся и громким высокопарным тоном произнес: