До рассвета оставалось несколько часов, когда она осторожно выбралась из постели, аккуратно обвязав ноги кусочками меховой шкурки. Мех заглушал шаги, и можно было не опасаться, что ее услышат в доме. Спальню (узкую, темноватую комнату под чердаком) она делила с младшей сестрой. Другие дети спали рядом с комнатой родителей. Услышав, как она одевается, сестра открыла глаза.
– Ты опять?! – в голосе сестры был ужас.
Она только махнула рукой. В мире не существовало силы, способной удержать ее от таких вот ночных отлучек. Даже страх наказания улетучивался в тот момент, когда, осторожно открыв окно, она вдыхала пряный ночной воздух, полный хвои и прелой листвы (летом и весной), и мокрой, словно уставшей земли (зимой и осенью). Лес, раскинувшийся сразу за их поселком (оселок находился в глубине леса, и древние деревья удачно маскировали неказистые дома с темными крышами, которые словно прятались от людских взглядов), был ей знаком с самого детства, она родилась и выросла в этом лесу, и боялась его меньше, чем некоторых людей, живущих в одном с ней доме.
В первое время (когда она вдруг выросла настолько, что смогла уходить по ночам в лес) она страшно боялась, что ее поймают, и тогда наказание не ограничится еженедельной субботней поркой, к которой она успела уже привыкнуть. В поселке детей воспитывали жестоко. Каждую субботу их пороли розгами в молитвенном доме во искупление совершенных или будущих грехов, и было это обязательным – так же, как посты по пятницам и ежедневные многочасовые молитвы. Оттого дети умирали почти в каждой семье, не выдерживая мучительных избиений и голода. Но оставшиеся становились крепкими, и могли выживать в лесу, превращаясь сами в суровых и непреклонных мучителей, когда у них появлялись собственные семьи. Именно из-за этих избиений она долгое время не решалась уходить в лес, даже когда поняла, что сделать это достаточно просто. Она прекрасно помнила пример десятилетнего мальчишки, пытавшегося убежать из поселка. Его поймали в лесу и отвели в молитвенный дом, а затем били там каждый день в течении целой недели по многу часов, и не давали еды, пока он не умер под розгами. Она знала: нечто подобное ждет и ее, если взрослые поймают ее в лесу, и собственная семья с радостью отдаст ее на расправу как великую грешницу. Но страх перед болью от мучительных побоев был все-таки меньше, чем желание оказаться в лесу и вздохнуть полной грудью пьянящий воздух хоть временной, но – свободы. Ей повезло. Никто ее не поймал. С тех пор она стала выбираться по ночам все чаще и чаще. Сестра была единственным человеком, кто знал, что по ночам она уходит в лес. Но (она чувствовала это) сестра ни за что не выдаст ее – даже под страхом смерти.
Чаще всего она пробиралась к деревне. Рядом с их поселком, в нескольких километрах через лес, была советская деревня. Ее родители, так же, как и все остальные обитатели поселка, плевались и говорили, тайком крестясь, что в той деревне живут исчадия ада, выродки сатаны, нелюди, поклоняющиеся красному сатанинскому флагу, но ей всегда казалось, что это неправда. Люди там были совсем другие, они очень отличались от тех, кого она знала с детства. Женщины смеялись и не повязывали голову платком, а вместо длинных черных юбок носили разноцветные, пестрые платья. И мужчины там были совершенно другие, и дети… Однажды она слышала, как в деревне пели, и еще ей думалось, что детей, которые там живут, никто не бьет в церкви по субботам.
Это были совсем другие люди, другая жизнь. Она заглядывала в окна, пытаясь понять, как живут эти люди, и там, в одном из домов, впервые в жизни увидела игрушки, но не сразу поняла, что это такое. В ее жизни игрушек не было. Среди детей никто не играл. Как будто, рождаясь, она уже становились взрослыми.
Однажды, набравшись смелости, она спросила у старенькой бабушки, которая была к ней добрее всех, почему они так отличаются от тех, кто живут в советской деревне.
– Мы живем в старой вере, по старым законам, – сказала бабушка, – эта жизнь самая правильная из всех остальных.
Так впервые она узнала, что их зовут старообрядцами, и что они не общаются со всем остальным миром. И что дети в этом мире прощались с детством намного раньше, чем в том, другом. Девочки в 14–15 лет выходили замуж, парни женились в 17–18. Она знала: придет время, так будет и с ней, но какая-то часть в глубине противилась этому, заставляя бежать по ночам в поселок, чтобы хотя бы немного взглянуть на ту, другую жизнь, если уж не узнать ее совсем.
