В гостинице они разошлись по своим комнатам. Тристин следовало побыть одной, поэтому Дарлан не стал ее беспокоить несмотря на то, что его сердце рвалось к ней. Сквозь все эти годы, в нем, к его изумлению, еще теплилось то нежное чувство, что когда–то расцвело между ними. В Фаргенете он вспоминал о ней, даже когда все его думы занимала Аладея. Но вспоминал лишь их дружбу, все, что было выше дружбы, постепенно остыло, словно угли костра, который еще недавно жадно горел, расплескивая искры десятками капель. Удивительная штука — любовь. Она то рождается, то умирает, то на смену ей приходит другая, после которой предыдущая кажется ненастоящей, фальшивой, ошибочной? Какая же из них на самом деле истинная? Встреча с Тристин пробудила то, что дремало в Дарлане. Надолго ли? Почему? Пряталось ли где–то в глубинах его сердца это будоражащее чувство к ней, или он просто радовался возможности снова видеть ее рядом, внимать ее голосу, любоваться фиалковыми глазами, ямочкой на подбородке лишь потому, что она была частью той жизни, когда он еще не познал предательства и разочарования. Не считая, конечно же, того, как поступил с ним отец. Но его Дарлан простил. Не помнил, когда именно, но простил.
Скинув плащ и сняв крепление с арбалетом, Таннет завалился на кровать, свесив ноги в сапогах на пол.
— Твоя Тристин, видимо, очень щепетильно относится к детям, — сказал он, повернувшись к монетчику, который зажег лампу на столе.
— Знаешь, ты до сих пор поражаешь меня наблюдательностью.
— Ей бы своих завести. Раз уж она пожалела кровожадную тварь, когда–то бывшую ребенком, то уж родных чад никому в обиду не даст. Будет лучшей матерью, клянусь богами. Погоди–ка, могу я кое–что спросить или лучше сейчас ваши монетные дела не трогать?
— Спрашивай. — Монетчик уже догадался, к чему клонил Таннет. Лучше сразу ему ответить или он потом все равно достанет.
— Ну, есть миф, легенда, называй, как хочешь, о мастерах Монетного двора. Не знаю, сколько в этом правды, но вы не способны иметь детей?
— Естественно, способны. Разговоры о нашей стерильности слишком преувеличены. Примерно так же, как байка про то, что нас пичкают ядовитыми отварами из горных трав.
— Тогда объясни, почему я никогда не слышал про детей монетчиков? Да и сам ты, судя по тому, что я узнал о тебе, не стремишься однажды осесть и нарожать с какой–нибудь дамой дочурок да сынишек. Почему? — Иллюзионист вопросительно посмотрел на Дарлана.
— Все просто. Мы воины и служим до самой смерти. Сегодня я при дворе короля Фаргенете, а завтра я уже защищаю на войне какого–нибудь князя или его наследника. Когда воспитывать детей? Оставить его мать с младенцем, чтобы видеть потом его раз в пять лет? Лично для меня это большое зло, а для женщин–мастеров… Посмотри на Тристин, она бы была счастлива стать матерью, но трезво оценивает свое положение. Родить ребенка, чтобы потом бросить его, как бросили эту несчастную девочку, которую по–своему хотела спасти стригойя? Уйти из ордена нельзя, кара будет сурова, хуже обычной смерти. Даже я предпочел бы, чтобы меня порвал на лоскуты какой–нибудь монстр, чем попасть в руки магистров.
— Но ведь Тристин — наставник, постоянно живет на Монетном дворе, могла бы растить дитя там, было бы желание!
— Не получится, — возразил Дарлан, присаживаясь на кровать. — Магистры нашего братства это запрещают, никаких детей в пределах территории ордена. Они будут отвлекать, отнимать время, которое нужно уделять ученикам. Поверь, в истории мастеров были и семьи, и дети, но ни разу это не закончилось счастливо. Такова наша судьба — одиночество и короткий век. Поэтому Тристин — самый заботливый наставник, ее ученики — ее дети. Не представляю, как ей сейчас тяжело. Расставание давит на нее неподъемным грузом, а тут еще эта стригойя.
— Знаешь, — сказал Таннет, — быть монетчиком, конечно, славно, но все эти ваши запреты, лишения уже меня доконали. Великие воины, невероятные способности, а места для человеческого счастья почти и не осталось.
— Для кого–то из нас быть могущественней тысяч людей и есть счастье. Ну, довольно. Что с головой делать будем? Разумно ли ее держать тут ночь?
— Неразумно. Запах, чувствую, к утру нас разбудит. Как думаешь, если я среди ночи навещу наместника, он сильно разозлится?
— Думаю, ты его обрадуешь. Он, может, и не спит даже. Ждет от нас вестей. Увидит голову стригойи, вздохнет с облегчением. Не придется падать в ноги князю, когда тот приедет.
— Тогда я поспешу. — Иллюзионист уже был на ногах, схватил плащ, арбалет на всякий случай и окровавленный мешок.
Когда Таннет убежал, Дарлан решил навестить Тристин. Он постучал в ее дверь, она не сразу ответила. Ее обнаружил сидящей в темноте.
— Как ты? — спросил монетчик, опускаясь с ней рядом. Тристин прижалась к его плечу головой.
— Уже в порядке. Жуткое ты себе выбрал занятие.
— Не всегда чудовища — это те, кто были детьми.
— Понимаю.
— Мне кажется, что все–таки что–то не так. — Дарлан повернул голову, чтобы встретиться с ее глазами. — Ты что–то утаиваешь от меня.
