Осенью 1919 года в Урге завязываются две тайные нелегальные группировки. Во главе одной становится Сухэ-Батор, во главе другой – Чойбалсан. Эти группировки установили контакты с группой работающих в Урге российских рабочих и служащих, следующих марксистским взглядам. Разбойничающий в Монголии белогвардеец Унгерн и люди Богдо-гегена вскоре выследили революционеров и многих из них арестовали, но не сумели, однако, ликвидировать деятельность группировок. Под конец 1919 года произошла первая встреча между Сухэ-Батором и Чойбалсаном, в результате которой две группировки вскоре объединились. Был это зародыш позднейшей народно революционной партии. Вскоре на улицах Урги появились листовки. Начались приготовления к вооружённому восстанию. Небольшая марксистская организация начала всё более влиять на массы, присоединились к ней пастухи и даже ламы. Неутомимым агитаторам удалось также привлечь на свою сторону несколько прогрессивных представителей руководящих слоёв. Быстро была установлена связь с такими представителями борьбы за свободу против маньчжуров, как Хатан-Батор, Магсарджаб и Манглай-Батор Дамдинсу-рэн, руководителями восстания 1911–1912 годов.
В начале 1920 года Сухэ-Батор и Чойбалсан выехали в Россию в целях начала переговоров с руководителями российского пролетариата. Не удалось им, однако, доехать до Москвы, так как помешала им в этом интервенционная война. Только вторая делегация добралась в июне 1920 года до советской столицы. Делегация везла также с собой в Москву письмо Богдо-гегена.
Когда мы ходили по двору дворца Богдо-гегена, не смог я избавиться от впечатления, какое вызвала во мне загадочность роли этого тогдашнего наивысшего ламаистского сановника в Монголии. Я много разговаривал с моими монгольскими друзьями о событиях лет революции. Они подчёркивали, что историография должна произвести основательную разработку этого периода, основываясь на документах. Имеется много спорных и невыясненных вопросов, к разрешению которых могут быть призваны только монгольские историки. Такой, как я, заграничный путешественник не может и не должен говорить об этих вопросах больше, чем смогут поведать монгольские учёные. Однако для понимания настоящих отношений в стране и настоящей жизни монгольского народа нужно знать хотя бы несколько наиважнейших событий этих дней. Некоторые из них являются неповторимыми в истории народных революций.
– Одной из наиболее эмоциональных и требующих дальнейших исследований проблемой монгольской народной революции, – говорил мне один из монгольских друзей, – является период формирования своеобразной власти в Монголии. Кроме власти народной существовала в сильно ограниченной форме также государственная теократическая власть.
Власть лам и народа – это в самом деле интересный период в истории номадов. Мы поняли бы это только тогда, если бы отдавали себе отчёт, как глубоко на переломе XIX и ХХвеков укоренился в Монголии буддизм и связанная с ним государственная система. Богдо-геген, как правящий и духовный, пользовался огромной популярностью, несмотря на то, что последний представитель этой службы был далёк от соблюдения норм моральных и благочестия. От путешественников этого периода, например, от Свена Хедина, знаем, что в монгольской столице говорили о постоянных скандалах с Богдо-гегеном. С оказии своего пребывания в Урге зимой на переломе 1924–1925 годов шведский путешественник пишет об этом ламе следующим образом: «Достойный презрения и осуждения индивидуум, приносящий стыд богам и людям, ужас для духовных и светских, карикатура ламаистского примаса в Монголии. Чтобы хотя бы пил тайно! Но вся Урга знала, что является он пьяницей и наиболее всего любит шампанское. А если в соответствии с заповедями собственной веры должен жить в безбрачии, по крайней мере, хотя бы скрывал своих любовниц перед глазами мира! Но весь народ знает и видит, как его посредники отправляются к номадам и выискивают среди населения подходящих особ»[2].
Сколько разных историй могли бы рассказать стены дворца! Скольких интриг был свидетелем золотой трон, стоящий в одной из зал, одно из прекраснейших творений монгольского декоративного искусства! Что говорит об этом историк? Знаменательным для этого духовного-политика есть факт, что когда он летом 1920 года выслал письмо в Москву, в то же самое время он тайно обратился с просьбой помощи к Японии и Америке. Письмо «Священного владыки» было, очевидно, только эпизодом в переговорах с Москвой, которой касались, прежде всего, бои с общим врагом – интервенцией.
В ноябре 1920 года появилась первая партийная нелегальная газета, напечатанная монгольским письмом. В музее старательно сохраняются первые номера «Монголин Унэн». Мало ещё людей в то время умело читать, и те, которые не были грамотными, были приучены к тому, что письмо монгольское служит для воспроизведения мыслей буддийских. Следовательно, трудно было редактировать новые революционные тексты.
