Дверь в библиотечный зал была открыта, оттуда доносилось чье-то тихое всхлипывание и приглушенные голоса. Что-то заставило Машу остановиться. Осторожно замерев у двери, она стала прислушиваться. Один из голосов стопроцентно принадлежал Марии Ивановне. Другой, Маша аж прикусила нижнюю губу от усердия, был до невозможности знаком. Маша не удержалась и мельком заглянула внутрь и тут же, потеряв на мгновение способность соображать, отпрянула назад. Казалось, этого просто быть не могло! Наталья Андреевна стояла и плакалась Марии Ивановне.
Маша крайне осторожно, на цыпочках, подошла как можно ближе к открытой двери и остановилась, прислонившись к стене. Огляделась, коридор был пусть. Ну, еще бы! Кому только в голову придет после занятий тащиться в библиотеку?
Не давая себе отчета в том, для чего это все ей надо, Маша принялась с замиранием сердца вслушиваться в разговор. Всхлипывания за стеной почти прекратились. Маша даже представила, как Наталья Андреевна вытерала глаза и нос платочком. Голоса стали звучать чуть громче, а произносимые слова более четче. Поэтому, вполне можно было разобрать о чем там идет речь.
– Маш, ты же знаешь. Он за все пять лет ни разу мне даже не позвонил. Господи, какой же я была дурой! – печально проговорила Наталья Андреевна.
– Ну все, успокойся уже. У него все хорошо…
– Откуда ты знаешь?
– Наташ, если бы у него чего-нибудь случилось он бы непременно вернулся к тебе. Сказал бы, что ты была права. А так значит, что у него все хорошо.
– Да я и сама себя в этом убеждаю… Но… я же все-таки его мать! Да, я была неправа! Нельзя было так поступать с его невестой. Это же мой сын, я не должна была так… Но позвонить, можно хотя бы раз в месяц или хотя бы в полгода позвонить…
Возникла короткая пауза. Кажется, Мария Ивановна, не знала, что ответить собеседнице.
– А еще, знаешь, – тяжело вздохнув, продолжила Наталья Андреевна, – я постоянно совершаю ошибки. Одну за одной. Я просто ненавижу себя за это!..
– Ну что такое? – голос Марии Ивановны прозвучал как-то особенно мягко.
– Ты знаешь Машу Кукушкину?
Маша, что все это время внимательно слушала чужой разговор, вздрогнула. Руки моментально вспотели и сделались холодными, сердце быстро-быстро застучало.
– А при чем здесь Машенька? – совсем ничего не поняла Мария Ивановна.
– Она… Вообщем она как-то на уроке задумалась о чем-то своем. Ну что тут говорить она же еще совсем молодая. В таком возрасте простительно… А я… Нет бы просто сделать девчонке замечание. Зачем я к ней постоянно цепляюсь? Зачем пытаюсь, чтобы она завалила мой предмет? А она… – Наталья Андреевна задыхалась от подступающих слез, – она мне вернула кошелек. Я его потеряла, а она нашла его каким-то чудом и вернула мне… Его же мне ведь Сашенька подарил…
Наталья Андреевна вновь разрыдалась. Маша была больше не в состоянии слушать весь этот бред. И чего это ее вообще потянула стоять под дверью?
Зато теперь Машу больше не будет мучить странное поведение злой и мстительной учительницы. Получается, Наталья Андреевна по жизни борется с собой. А Маша стала очередным человеком, что пострадал от ее несносного характера.
"Это что же такое нужно было сделать невестке, чтобы так сильно обидеть сына?" – медленно подумала Маша, выходя из колледжа. А когда входная дверь за ней захлопнулась она уже напрочь забыла про подслушанный разговор и свое к нему причастие. Дверь захлопнулась, словно оставив эту маленькую большую тайну в стенах учебного заведения.
После того как Маша вернула математичке кошелек, многое изменилось в их взаимоотношениях. Все в группе, ну естественно в первую очередь сама Маша, заметили что Наталья Андреевна, больше не придирается к ней из-за любого мелочного и даже не существующего повода, больше не вызывает так часто к доске решать примеры, не цепляется к неправильно решенной задаче, как обычно раньше разыгрывала из этого целую трагедию, да вообще вместо грубого полувыкрикивания "Кукушкина" теперь называет ее просто Машей. Напряжение, что неумолимо висело несколько месяцев между ними, исчезло.
Никто из ребят ничего не понимал. Все только недоуменно переглядывались и дивились происходящему. А Маша прекрасно знала, что к чему, прекрасно все понимала. Но вместе с облегчением у нее в душе появилась некая жалость к Наталье Андреевне. И теперь Маша старалась просто вести себя как обычно ничем не выдавая, что знает больше, чем положено. Но знать правду и делать вид, что ничегошеньки не понимаешь и не знаешь как и все, да еще и смотреть на строгий, холодный взгляд, что противоречил увиденному и услышанному в библиотеке, было порою сложно.
И совсем иногда Машу посещала довольно глупая мысль, за которую она себя ругала: "Лучше бы я не находила этот дурацкий кошелек…"
После этой истории все протекало довольно спокойно и предсказуемо. Насморк, который не давал покоя целую неделю прошел. В остальном же стабильность, которая медленно и уверенно перетекало в однообразие, а это уже не особо радовало.
