– Постой. – Ренат приподнял Андрея и повел длинным извилистым путем, огибая многочисленные полупустые столики. Почти понес его громадное тело к выходу. В дальнем углу с понимающими улыбками внимательно отслеживали их нелегкое продвижение. Облокотившись на прилавок, прекрасная барменша сочувственно наблюдала за ними. Прислоненный к притолоке двери, полувысунувшись из подсобки, стоял и без всякого выражения на лице провожал их взглядом черных пылающих глаз усатый кавказский человек. Юркий мужичонка помахал вослед рукой.
«Как лапкой!» – мелькнуло в голове Рената.
На улице было сыро и ветрено. Оба с развевающимися волосами в обнимку брели к реке, оказавшейся совсем неподалеку. Добредши, тяжело облокотились о сглаженный гранит парапета. Внимательно вглядывались в воду. Так простояли полчаса, не проронив ни слова. От долгого, тяжелого и пристального вглядывания, по другой ли какой причине, где-то ровно посередине, в самом центре медленного течения стали проявляться вроде бы некие мелкие и почти не замечаемые посторонним взглядом завихрения. Ренат и Андрей следили их внимательным, почти полностью протрезвевшим взглядом. Там, куда они взглядывали, обнаруживалась заметная медлительная воронка уходящего внутрь тяжелого маслянистого текучего вещества. И словно обратным движением выталкиваемое оттуда, появлялось что-то. Сначала объявилось просто нарастающее свечение, сконцентрированное в один нешироко рассеивающийся трогательный лучик. Потом стало затвердевать и можно было заметить легкие боковые шевеления на острие выходившего объекта. В это время Андрей неловко развернулся к Ренату всем торсом и размахнулся длинной неверной рукой. Ренат уклонился. Андрей, увлекаемый тяжестью своей тяжелой руки и инерцией сильного взмаха, сделал штопорообразное закручивающееся движение и рухнул в большую лужу прямо у ног Рената, ударившись головой о парапет. И затих. Через некоторое время поднял голову. Старая рана на рассеченной брови вновь открылась и кровоточила, пуская кровь тоненькими изящными потоками, избиравшими весьма прихотливые изломанные пути на перепачканном лице Андрея. Он вытер грязь, мешая ее с кровью и размазывая по щекам и лбу. Неловко попытался встать, упираясь спиной в холодный гранит парапета, к которому был прислонен заботливым Ренатом. Вялые ноги недолгое время подержали его в полусогнутом состоянии и снова мягко опустили на асфальт.
– Не могу, – констатировал он.
– Не можешь, – подтвердил Ренат.
– Все хорошо. Вот я и утих, краб. Понимаешь, Ренатка, я утих! – и тихо, почти аккуратно опустил голову на грудь. Потом снова поднял ее и с какой-то вовсе не шутливой гримасой повторил: – Утих.
Вот так и кончается.
Солнце закатывалось за сияющую вершину. Вернее, вершины, многими уступами перекрывавшие друг друга. Оттуда веяло временно отложенной на период дневного отдохновения ощутимой прохладой. Даже холодом. Возлежащие на пологом альпийском склоне спиной к невысокой, но толстоватой ступе молча поглядывали на раскрытые в глубину прозрачные небеса. Ни облачка. Но в сугубом сгущении синевы и в местах ее тайного расслабления прочитывалось некое напряжение. Однако для рассмотрения, улавливания всего, там происходившего, нужна была особая оптика.
– Затягивается, – бросил в сторону Воопоп.
– Что затягивается? – спросил литератор. Ренат и бухгалтер усмехнулись.
– То и затягивается, – пробурчал бухгалтер.
– Это вот Ренату виднее. А, Ренатушка? – Воопоп с улыбкой оборотился к Ренату. Тот тоже отвечал улыбкой. Но и только.
– Да пятьдесят на пятьдесят. Фифти-фифти, – отвечал за него бухгалтер.
– В подсчетах-то он у нас силен, – Воопоп с неким даже умилением поглядел на бухгалтера. Литератор промолчал и уставился в небо. Синева сгустилась до лиловой черноты. Литератор зажмурил глаза и потряс головой. И опять голубизна залила все пространство.
– Как говорится, не терпит пустоты, – мрачно заметил бухгалтер и потянулся. Раздался резкий и сухой хруст потревоженных суставов.
– Вот, видишь? – Воопоп обратил к литератору улыбающееся лицо. – Так что ты зря выпустил главу.
– Я же объяснял, – болезненно сморщился литератор. – Вы здесь, а там ситуация специфическая. Сложная.
– Везде специфическая, – опять вмешался бухгалтер. – И всегда, – и выплюнул какую-то травинку, которую мял между крупных желтоватых зубов. Литератор не отвечал на его несколько, если можно так выразиться, полковничьи замашки. Но никого другого из беседующих они не покоробили.
А обстановка, действительно, была очень неоднозначная. Публиковать эту главу в атмосфере нарастающего экстремизма и фашизации определенной части местной молодежи мне показалось тогда не совсем правильным жестом со стороны либерально и реформистски настроенного интеллигента, каким я себя по тем временам воспринимал и каковым, по всей видимости, и являлся. Несвоевременный был бы жест. О том я и сказал Воопопу.
– Кто знает истинные времена? – отреагировал он.
– Чушь, – желчно заметил бухгалтер.
