Пока циркачка ходила за саквояжем с настойками и целебными бальзамами, я осушил кружку и дотянулся до кувшина, но тот оказался пуст. Вот ведь!
— Сильно болит? — спросила девушка, прикладывая примочку к порезанному уху.
— Уже нет.
Выпитое вино мягко шумело в голове, и ломота в теле постепенно сошла на нет. Завтра она вернется, но это будет только завтра. Не сегодня.
Обработав порезы и ссадины, Берта помогла мне стащить перепачканную кровью рубаху и покачала головой, изучая черневший на правом боку синяк.
— Ребра не сломаны?
— Нет, — отмахнулся я. — Слушай, в буфете бутыль с пахартским ромом стоит, тащи ее сюда.
— Похоже, ты настроен серьезно! — покачала головой девушка и пошла за выпивкой. — Уверен, что это необходимо?
— Да! — Хотелось напиться вдрызг и позабыть обо всех проблемах. Пусть лишь на время, но позабыть. — Сама-то как? Тебе тоже досталось, а я гоняю…
— Как сама? — отозвалась циркачка, до краев наполняя кружки крепким пойлом. Потом обернулась и провела пальцами по щеке. — А не видишь разве?
— Пройдет. — Я уловил в девичьем голосе истеричные нотки и поспешил ее заверить: — Точно тебе говорю — пройдет!
— А если нет? — Берта хлебнула рома и, откашлявшись, прошептала: — Если не пройдет, что тогда?
— Ерунда!
— Ерунда?! Ты не представляешь, что для женщины значит лицо! — Циркачка отставила кружку и спросила: — Как мне жить дальше с этим, а?
— Ты прекрасна! И морщины теперь тебе точно не грозят.
— А я не хочу быть старухой с кукольным личиком! — взорвалась Берта. — Да ты потрогай, просто прикоснись!
— Перестань, — попросил я, но девушка продолжила настаивать на своем, и пришлось выполнить ее требование. На ощупь лицо оказалось холодным и помертвевшим. Неживым.
И отчасти — неприятным.
Но я все равно беззаботно улыбнулся и произнес:
— Ну и нормально. А что такого?
— Что такого?! — опешила Берта и, ухватив мою руку, вдруг сунула ее себе в вырез платья. — И никакой разницы? Так, что ли?!
— Успокойся! — Я высвободил руку и обнял разрыдавшуюся девушку. — Мы что-нибудь придумаем. Мы обязательно что-нибудь придумаем.
— Обещаешь? — прошептала та.
— Обещаю. А сейчас давай выпьем.
И мы выпили. Ром огненной волной скатился в пустой желудок, разжег там пламя, ударил в голову. Смыл сомнения и дурные предчувствия. Заставил позабыть обо всем на свете. А потом я просто провалился в забытье.
Спать, спать, спать…
Очнулся как-то вдруг — не иначе из-за пересохшей глотки. Пару мгновений не мог сообразить, где нахожусь, затем приметил сидевшую перед зеркалом Берту и сразу все вспомнил.
Запалившая свечу девушка, не отрываясь, глядела на свое отражение, и плечи ее сотрясались беззвучными рыданиями.
Я влил в себя остававшийся в кружке рома, отдышался и, не выдержав, окликнул циркачку:
— Берта, перестань! С тобой все в порядке!
— В порядке? Я не вижу, что ли? — обернулась девушка.
— Зеркала — известные лжецы. — Неожиданно на меня накатила жуткая злость. — Они врут даже тогда, когда показывают чистую правду. Только и могут, что врать! Ненавижу!
И я со всего маху запустил в зеркало пустую бутылку из-под рома. Во все стороны брызнули осколки, взвизгнувшая девушка обругала меня последними словами, а потом пьяно хихикнула:
— Зеркало разбить к несчастью.
— Да и бес с ним! — поморщился я. — Иди спать уже. Утром поговорим…
Сам откинулся на подушку и закрыл глаза, чувствуя, как начинает все быстрее и быстрее кружиться вокруг меня комната.
Вот ведь…
Утро не разочаровало. Навалилось, скрутило, сдавило.
В глотке — пустыня, в голове — пожар.
Но беспокоило вовсе не это. Я покосился на мирно посапывавшую рядом Берту, приподнял одеяло и едва не застонал от досады: спали мы голышом. А если присовокупить к этому свежие царапины на плечах, картинка вырисовывалась вполне определенная.
Но — не помню. Ничегошеньки не помню…
— Ты так мило смущаешься… — Берта зевнула, перевернулась на бок и хитро глянула на меня через растрепавшиеся пряди волос.
— Нет! — горестно простонал я, но в голове уже мелькнуло смутное воспоминание о чем-то теплом, мягком и одновременно упругом, ритмично раскачивавшемся перед самым лицом. — Только не это!
— Да-да, — подтвердила девушка и передала мне кувшин.
— Бесов праздник! — выругался я и хлебнул воды.
— Не волнуйся, ты был хорош, — уверила меня циркачка и завлекательно провела кончиками пальцев по ареолу незамедлительно напрягшегося соска, — и я, пожалуй, не откажусь от повторения…
— Боюсь, ничего не получится. Просто не в состоянии.
— Глупости говоришь! Конечно, получится!
Берта с головой скользнула под одеяло, и через какое-то время я с удивлением понял: и действительно, получится. Еще как получится!
Так оно и вышло. Впрочем, моей заслуги в том не было ни малейшей. Так — рядом полежал. И отбитые ребра ломило, и голова с похмелья раскалывалась.
Потом мы обнялись, и уткнувшаяся мне в плечо девушка неожиданно спросила:
— Я чудовище, да?
— С чего бы это? — взъерошил я ей волосы.
— Марка только захватили, и сразу к тебе в койку прыгнула.
— Можно подумать, не этого с самого начала добивалась, — вздохнул я. — Только не говори, что ты его любила. Не поверю.
