Успел как раз к заутрене. Службу проводил самолично преподобный Астус, но я не стал лезть ему на глаза и, опустившись на колени, попытался выбросить из головы посторонние мысли. Мерцание лампад, аромат ладана и разогретого воска, хоровое пение…
Постепенно начало накатывать благостное оцепенение, но не успел я еще толком в него погрузиться, как крутившиеся в голове карты сложились в новый расклад. И праведной отрешенности пришел конец.
Досадно.
Тяжело вздохнув, я поднялся с колен и нацепил на палец серебряный перстень официала ордена Изгоняющих. К имеющимся на руках
Угодить мне за это в Бездну…
Пробиться к преподобному Астусу после службы труда не составило. Просто подождал, когда его преподобие начнет общаться с прихожанами, и якобы случайно попался на глаза. Дальше все пошло как по маслу — настоятель просто горел желанием узнать подробности произошедшего в Рауляе и сразу пригласил меня в свои апартаменты.
В сопровождении многочисленных служек мы покинули молельный дом, перешли на территорию монастырской резиденции и уединились в рабочем кабинете настоятеля, обставленном, надо сказать, весьма аскетично.
А вот вино порадовало. Вино оказалось отменным. Уж всяко лучше той кислятины, коей потчевал нас маркиз Витайла.
Какое-то время неспешно беседовали о всяких пустяках, потом я рассказал о розысках лунного танцора и, уже собираясь уходить, затронул интересующую меня тему:
— В своей утренней проповеди вы упомянули какую-то ведьму…
Преподобный будто уксуса хлебнул. Унылую физиономию просто перекосило, но, надо отдать должное, он моментально справился с собой и махнул рукой:
— Да появилась у нас одна особа, дурит головы людям.
— Она опасна?
— Только для кошельков. Молодые бездельники падки на всю эту мишуру, они еще не научились отделять зерна от плевел.
Я одним глотком допил остававшееся в бокале вино и поднялся на ноги.
— Ну раз так, опасаться нечего, — и чуток подлил масла в огонь, — а то, знаете ли, бывали случаи…
— Да? — немедленно сделал стойку преподобный Астус. — Какие случаи?
— И руки люди на себя накладывали, и еще много чего творили. Но это если у ведьмы и в самом деле есть дар. Раз у вас объявилась обычная шарлатанка, опасаться нечего.
— Нечего… — задумчиво повторил за мной настоятель.
— Что хуже всего, обычно чернокнижников удается разоблачить далеко не сразу, и за это время они зачастую умудряются найти себе покровителей на самом верху. Понимаете, о чем я?
Преподобный явно имел представление об увлечениях ее высочества Анны, и в один миг постарел едва ли не на десяток лет.
— Лишь покаяние и молитвы способны спасти человека, которого коснулась скверна. По моему скромному убеждению, лучше всего этому способствует уединение в монастырской келье.
— Именно, — кивнул настоятель. — Вашими устами, дорогой Себастьян, глаголет истина. Но как этого добиться, если грешник упорствует в своих заблуждениях?
— Дай волю грешнику — он погубит и себя, и окружающих. Поэтому иной раз духовному наставнику приходится игнорировать волю заблудшего. Ради его собственного блага.
— Разумно.
— И для подобного покаяния лучше других подходят монастыри со святыми реликвиями, — с отменной долей пафоса заявил я и вдруг хлопнул себя по лбу: — Постойте! Вы ведь как раз храните у себя одну из книг, написанную рукой Святого Доминика?
— Так и есть. — Преподобный был рад сменить неприятную тему. — Хотите взглянуть?
— Был бы счастлив!
— Нет ничего проще.
Мы спустились в подвал, настоятель потребовал у несших там службу монахов отпереть хранилище и пропустил меня внутрь.
— Вас оставить?
— Если можно. — И я опустился на колени перед каменным постаментом, на котором лежала собственноручно написанная Святым книга.
Преподобный Астус вышел, прикрыв за собой дверь; я прочитал короткую молитву и с благоговением прикоснулся к потрепанному кожаному переплету. Пальцы заколола переполнявшая реликвию святость, и у меня даже закружилась голова.
Странные ощущения. Удивительные.
Я откинул толстую обложку с украшенными драгоценными каменьями накладными уголками и перевернул не тронутую тлением страницу. Помедлил, разглядывая аккуратный почерк, а потом открыл книгу в самом конце и перочинным ножиком вырезал последний лист.
Свернул, спрятал в карман и только тогда решился глянуть на лик святого Доминика, с осуждением взиравшего на меня со стены.
— Не из корыстных побуждений, сам знаешь, — пожал плечами и попятился на выход, вполне готовый к тому, что пол разверзнется под ногами и радостные бесы поволокут меня в Бездну.
Но не с этим листом, разумеется. Потом — вполне возможно, но не сейчас.
— Производит впечатление, конечно, — нисколько не кривя душой, поведал я преподобному Астусу. — Просто поразительно, сколько в ней святости…
— Так и есть, так и есть, — покивал чем-то не на шутку озабоченный настоятель.
