Вечером отцы-игнатианцы собрались зале ректорского корпуса. Отец Аврелий был странно задумчив, и когда Гораций де Шалон попросил его высказаться об увиденном — ведь со стороны виднее — помрачнел ещё больше. Вслух заметил, что понял их беспокойство и находит его оправданным. «С этим мальчиком будьте поласковее: вы имеете дело с крайне восприимчивым, весьма нервозным и легко возбудимым… змеёнышем. И Бога ради, не наступите» Даниэль с Горацием переглянулись. Весьма нервозным и легко возбудимым?
— Вы о ком, Сильвани?
Тот, однако, нисколько не затруднился.
— Вы же затеяли это ради этого, сероглазого, определившего справедливость как расплывчатую и трудноопределимую величину? Я правильно понял?
Его заверили, что он не ошибся.
— Но почему вы назвали его нервозным, это Потье свойственна некоторая…
— …артистичность, — расхохотался отец Аврелий, — и не некоторая, а весьма значительная. У Красавца голова на плечах. Он, кажется, единственный из всех, понял, чего вы добиваетесь, но боялся подсказать вам искомое. Однако изощрился и сумел. Кое-что обронил и этот смазливый малыш с яркими глазёнками. Что до вашего Венсана — благодарю Господа, что он не в моём классе. Возни вам хватит, и тут ничего не поделаешь, — он помрачнел ещё больше. — Il est trop tard de fermer la porte, quand le loup est entre — когда волк в доме, глупо запирать дверь.
Сильвани ушёл. Гораций горестно переглянулся с Даниэлем и тяжело вздохнул. Тот ответил ему унылым и сумрачным взглядом. Обсуждая, что имел в виду их коллега, отцы вернулись к себе в спальню. Аврелий, начав фразу по-французски, неожиданно закончил её итальянизмом. «Extremement receptif, tres nerveux et facilement excitable par le… serpentеllo». Почему?
Перед началом дискуссии педагоги долго обдумывали, стоит ли поручать Лорану сделать какое-либо сообщение, но решили, что лучше не сковывать его заданием: так он может высказаться свободнее. Однако, Лоран предпочел отмолчаться, и лишь на прямой вопрос учителя — проронил фразу, хоть и отвечающую, Дюран был уверен в этом, его мыслям, но отнюдь не раскрывающую их до конца. «Справедливым является право сильного и слабые не могут установить справедливость, если под ней понимают своё право управлять сильным. Нет у них такого права, и их попытки приведут к тому, что их вовсе уничтожат. И это будет справедливо…» Похоже, он говорил о себе и дерзал почти в открытую отстаивать право вампира кусать кого вздумается… Но до конца ничего не прояснилось, хотя Горацию де Шалону показалось, что какое-то слово все-таки прозвучало, что-то дало какую-то зацепку, но она тут же и ускользнула. Но и сказал мальчишка вполне достаточно для того, чтобы понять, что тревога их вполне оправдана. Понял это и Сильвани.
Неожиданно в коридоре раздались шаги и в комнату, постучав, снова вошел отец Аврелий. В руках его был небольшой том в чёрном переплете. Оказывается, он ходил за книгой. Отец Аврелий протянул книгу Дюрану.
— Красавец проронил имя. Не Венсана ли он назвал калибаном? Если это так — хоть что-то можно расшифровать. Хотя гораздо интересней, и я бы на вашем месте озаботился в первую очередь этим, почему Красавец корчит из себя психа и почему этот ваш Лоран столь нервозен? А поинтересоваться этим стоит у того, кто разделил милосердие и справедливость, он повзрослей и поспокойней остальных. — Аврелий вышел, тихо затворив дверь.
Отец Гораций медленно поднялся и неторопливо подошёл к Дюрану, столь же неспешно перелистывающему страницы. Это был том Шекспира из библиотечного собрания, содержавший его пьесы. Дюран прочёл оглавление — «Гамлет», «Макбет», «Король Лир» «Отелло» и «Буря».
Отец Гораций взял том и недоумённо вопросил:
— Он намекает на «Гамлета»? Почему он называет Потье красавцем? — Он вяло перелистал книгу и вдруг взорвался, — Боже мой! — Гораций лихорадочно переворачивал страницы, — какой умница, Господи, конечно же, — бормотал он, листая, — вот оно. — Почти выгнув переплет, де Шалон погрузился в чтение.
Дюран заметил, что заинтересовался друг последней пьесой Шекспира — «Бурей», — редко цитируемой и редко упоминаемой. Он напрягся, вспоминая содержание — и вздрогнул. Просперо, Ариэль… Калибан… Потье уронил имя, пользуясь тем, что Лоран, не любивший книги, не поймет, о чём речь… Но почему Аврелий назвал Гастона — красавцем и артистом? Не потому ли, что Потье просто… разыграл представление в библиотеке? Отец Даниэль подумал, не взять ли в библиотеке другое издание «Бури», но Гораций сказал, что не нужно, он сейчас прочтёт — тут всего несколько сцен, и Дюран опустился на кровать в ожидании. Вскоре друг протянул ему книгу, сам завалившись на постель и тяжело задумавшись.
Дюран перелистал страницы.
