Дамьен бестрепетно встретил взгляд отца Горация. Тот внутренне ахнул, настолько поразил его взгляд ученика, в коем промелькнуло нечто такое, чему иезуит затруднился бы дать название. Это был взгляд сытой змеи, холодный, умиротворенный, мудрый, властный. Мальчишка знает всё, понял Гораций. Понял он и другое. Это было то, что отец де Шалон видел в зеркалах, когда находил время заглянуть в них. Это было его отражение. Зря терзается Дюран. Это его выкормыш. У Горация де Шалона потемнело в глазах, его ногти в кармане рясы впились в ладонь. Он перемолчал душевную бурю и смятение. Наконец тихо спросил.
— Разве я учил тебя убивать?
Снова встретил взгляд ученика, на сей раз, потеплевший и ставший куда более мягким, чем несколько мгновений назад.
— Я не убивал его.
Горацию хотелось вцепиться в отвороты куртки Дамьена и основательно отлупить выросшего щенка. Просто изувечить. Но он понимал бесполезность подобных усилий. Он сам вырастил стоика и воспитал спартанца. Ничто не подействует. Он поднялся, ощущая невероятную усталость. Ничего не хотелось. Гораций медленно побрёл в лазарет, но не сделал и десяти шагов, как Дамьен догнал его. Преградил дорогу. Видеть убитое лицо отца Горация он не мог. Но мог лишь повторить сказанное — отчетливей и резче.
— Я не убивал его, отец Гораций. Клянусь Пресвятой девой, я не убивал его.
— И понятия не имеешь, как он оказался в болоте? — Взгляд Горация де Шалона был насмешлив и грустен.
Дамьен неожиданно широко улыбнулся, блеснув зубами. Лицо его стало карнавальной маской развеселого Арлекина.
— Отец Гораций, — Ворон почесан кончик носа, — я не убивал его. Это главное. Я не поднимал на него руки. Я не покушался на его жизнь и неповинен в его смерти. Я не хочу… я не хочу, чтобы вы огорчались из-за меня. Я не убивал.
— И понятия не имеешь, как он оказался в болоте? — повторил отец Гораций.
Дамьен снова в задумчивости почесал кончик носа. Так всегда делал и сам де Шалон. Наконец де Моро признал, что некоторые догадки на это счёт у него имеются. Но ведь если он рассуждает логично и даже умно, это значит только то, что он не безумен, но вовсе не доказывает, что он прав. Сам же он не хочет делиться размышлениями, которые вполне могут оказаться ложными. Один из наших отцов, Балтасар Грасиан, полагал, что Ложь всегда шествует первой, увлекая глупцов пошлой крикливостью. Последней и поздно, плетясь вслед за хромым Временем, приходит Истина. Поэтому — он, Дамьен, подождет высказывать глупости, пока не придёт Истина. «Да не изрекают уста твои слов, которые не обдуманы в сердце. Ибо лучше споткнуться мысленно, чем споткнуться в разговоре…»
Теперь кончик носа почесал отец Гораций. Назвать собственного ученика наглым щенком у него не поворачивался язык, и потому он просто кивнул напоследок наглому щенку и в задумчивости направился в лазарет. Если Дамьен лгал, это означало только одно.
Ученик в артистизме, и в уме, и в воле — превзошёл учителя.
Несмотря на то, что первую ночь после обнаружения трупа отец Гораций провёл вместе с Дюраном в лазарете, они ничего не говорили друг другу, хотя оба не спали ночь. Это не было отчуждением, но катастрофой для каждого из них. Страшное молчание повисло между ними топором палача, застывшая немота зимней ночи накрыла их, точно саваном.
Не хотелось говорить. Не хотелось спать. Не хотелось жить.
Тем временем отцы, коим было поручено разобраться в произошедшем, продолжали выяснение всех подробностей и обстоятельств дела, которое непомерно осложнялось тем, что никто не мог сказать, когда именно был убит Лоран де Венсан? Он погиб до пожара на мансарде? Или после — и пожар был делом его рук? Он мог быть убит, начиная с субботы, спустя несколько часов после возвращения Эмиля де Галлена. Последнее было очевидным. Пока Эмиль не рассказал, что оболгал отца Дюрана именно де Венсан, ему не могли и отомстить.
Стало быть, он мог быть убит только с девяти вечера в субботу.
Их благую уверенность в этом попытался поколебать подошедший отец Гораций. Прежде чем размышлять, когда он был убит, важнее понять, кем он был? Отцу Аврелию кое-что известно. Желающих свести с ним счёты было немало в классе Дюрана, но кто знает, на какие пределы распространялась низость убитого? Чтобы обнаружить пределы возможного — надо уйти в невозможное. Возможно, он угрожал и ещё кому-то в соседних классах, а убийца, мог, услышав об обвинении, сведя с ним счеты, устроить всё так, чтобы это выглядело делом рук учеников Дюрана.
