— Когда Финеес, сын Елеазара, сына Аарона священника, пронзил прилепившего к Ваал-Фегору, Господь сказал: Я даю ему Мой завет мира, и будет он ему и потомству его заветом священства вечного, за то, что он показал ревность по Боге своём…
— Гастон… — Отец Гораций снова поймал искрящийся взгляд чёрных глаз, — ты же не Финеес…
Потье пожал плечами. Кто знает? Но он не понимает отца Горация, заметил он. Тот сам предрёк ему, что «очами своими увидит он возмездие нечестивым» и избавится от призраков Бисетра. Так и случилось. И увидел он возмездие. И избавился от всех страхов своих. И преисполнен ликования. И порхает, как бабочка.
Тут де Шалон неожиданно утвердился в мысли, что Потье не убивал. Не вязался этот ликующий вопль с убийством. Он невиновен. Потому и ликует, что кто-то сделал то, что столь ему на руку — а он не причём. Он — не убийца.
— Хорошо. Но теперь, когда он мёртв, и ничто не замыкает тебе уста, скажи мне, — каким он был? Почему он творил то, за что поплатился? Уж это-то ты можешь мне сказать?
Гастон откинулся на стуле и, натирая смычок канифолью и задумчиво озирая лежащую рядом скрипку.
— Я думал об этом. — Он спокойно взглянул в глаза отцу Горацию, — Но понял мало. Обрывки, фрагменты. Я часто ловил себя на том, что мне хотелось понять Лорана, но едва я пытался вглядеться в него — что-то пугало, и я отворачивался. В итоге я остался со своими клочками понимания. Не обессудьте. Он, по-моему, не верил в Бога. Любил, чтобы ему подчинялись. Не любил, когда смеялись и бесился, когда кого-то хвалили. Не любил талантливых, но боялся чужой силы. Был неинтересен в разговорах, но любил чужие тайны. — Он снова бросил взгляд на учителя. — Это все пустое и ничего не объясняет. Но кое-что я действительно уразумел. — Он задумчиво пожевал губами, — он, по сути, извлекал выгоду из собственного ничтожества, но ничтожное-то, это я понял совсем недавно, есть не часть малого, но… часть ничего. Ничтожество — пустота. Потому мне иногда мне казалось, что я что-то видел в нём, — но всякий раз оказывалось, что я ничего не видел. Но сейчас понял, что был неправ. Я видел! Я видел ничего…
Потье странно замялся, но продолжил.
— …Он ненавидел любовь. Он ненавидел, когда двое любили друг друга! Он менялся. У него стекленели глаза. Я думал, он высасывает Дофина из ненависти к его отцу — ведь префект отправил в отставку начальника полиции, но потом заметил… он бесился и требовал денег, когда замечал привязанность Филиппа ко мне. Он ударил по Эмилю — того любили — и отец Дюран, и Дамьен. Он злился, когда видел, что Дамьен подружился с Мишелем. Когда однажды увидел нас с Дюпоном за дружеской болтовней, — так зло поглядел, потребовал принести ему яблоки, а когда Дюпон послал его к чёрту — видели бы вы его глаза. Казалось, волк подстерёг ягнёнка. Ну, да Дюпон не ягнёнок…
— Но сам он никогда не искал ничьей дружбы?
Потье почесал кончик длинного носа. Он такого не помнил. Д'Этранжа он ненавидел — графский сынок, богач, красавец. Не любил Дюпона — не выносил одарённых. Самого Потье ненавидел — когда его хвалили, у него лицо темнело. Терпеть не мог Котёнка и Дамьена. Первого зацепить ни на чём не мог, тот ему возражать осмеливался, второго — за силу, он его побаивался, потому, видимо, и не требовал с него ничего, просто издевался. Да и Дюпона он боялся.
— Он всегда был таким? Сколько ты его помнишь?
Гастон задумался. А он по младшим классам его и не помнил-то, и удивился, когда тот вдруг змеёй шипеть под ногами начал. До этого он его за бревно принимал.
— Знаете, — неожиданно повернулся он к отцу Горацию, — Нам отец Элиан читал проповедь и сказал, что таинственны пути покаяния и тайна Божьего милосердия непостижима. Но если кто окончательно и бесповоротно избрал путь зла, то он не может вызвать никакого сострадания. Человек достоин жалости, но зло недостойно жалости. Зло достойно лишь уничтожения. Я тогда же подумал, что он себе противоречит. Ведь покаяние возможно и на смертном одре. Но потом понял, что он прав, зло воплощенное, Дьявол, не может раскаяться. Лоран творил зло. Но он ведь… больше ничего и не мог. Как дьявол.
Отец де Шалон рассеянно улыбнулся Потье, потрепал его по щеке, после чего направился в спальню в ученический корпус.
